Хравн поднял руку.
— Бред раненого, подхваченный ведьмой.
— Я ещё не умер, — прохрипел Арни.
Все повернулись.
Он открыл глаза. Свейн наклонился к нему, но Арни попытался подняться сам. Не смог. Я тут же подбежала.
— Лежать, идиот.
— На тинге… нельзя лежать.
— Тебе можно. У тебя дырка в боку.
Кто-то снова нервно хмыкнул.
Арни с трудом повернул голову к Камню.
— Я видел… после смерти Рагнхильд… Хравн прятал красный свёрток. В доме годи. Под идолом.
Хравн смотрел на него без злости.
И это было страшно.
— Ты был мальчишкой-трэллем, — сказал он. — Боялся теней и наказания. Теперь лежишь между жизнью и смертью, а ведьма шепчет тебе свои сны.
Арни попытался сказать ещё, но закашлялся. Кровь выступила на губах.
— Хватит, — сказала я. — Ему нельзя.
— Удобно, — мягко сказал Хравн. — Свидетель говорит только до того места, где начинается проверка.
Эйрик сделал шаг к нему.
— Проверка будет.
— Да, — сказал Хравн. — И не только ящик под идолом.
Он повернулся к людям.
— Если Вара говорит, что её знание несёт жизнь, пусть боги покажут знак. Если она чиста — больные дети переживут ночь. Если она лжёт — к рассвету умрёт ещё один. Тогда даже ты, Эйрик, не сможешь прятать её за своим плащом.
Меня будто ударили под дых.
Дети.
Опять дети.
Он не спорил с водой, чашами, свидетельством, женщинами.
Он взял живых детей и сделал их мерой моей вины.
— Нет, — сказала я.
Слишком тихо.
Никто не услышал.
Хравн продолжил:
— До рассвета Вара останется под взглядом людей. Пусть лечит, как умеет. Пусть кипятит воду. Пусть шепчет над чашами. А утром мы увидим: пришла ли жизнь с её руками или смерть.
— Нет, — повторила я громче.
Теперь услышали.
Я вышла вперёд.
— Дети не знаки. Не ваши. Не моих рук. Не богов. Они дети.
Хравн посмотрел на меня.
— Боишься проверки?
— Я боюсь, что если кто-то умрёт, ты опять сделаешь из ребёнка камень для моей двери.
— Значит, допускаешь смерть?
— Я допускаю правду. Иногда люди умирают, даже если мы делаем всё. Но это не значит, что их можно использовать после.
Тишина.
Ветер.
Снег.
Эйрик смотрел на меня. Я не смотрела на него.
Я смотрела на женщин.
На Фрейдис.
На Йорунн.
На мать Хельги.
На тех, кто держал больных детей ночью и понимал, что Хравн сейчас привязывает их дыхание к моей шее.
— Хотите знак? — сказала я. — Вот знак. Если мы будем поить детей чистой водой, мыть руки, держать больных отдельно и не слушать тех, кто велит ждать, — больше детей выживет. Не все. Но больше. Это мой знак. Не красивый. Не небесный. Просто живые.
Слова повисли.
Хравн улыбнулся.
Он понял: я не выиграла.
Я только сказала правду, а правда часто слабее страха, когда на кону ребёнок.
Эйрик поднялся к Камню.
— До рассвета Вара будет лечить детей. Под защитой Волчьего дома. Арни будет под охраной. Утром люди пойдут к дому Хравна и проверят его слова. Тинг не завершён.
— И если умрёт ребёнок? — спросил Хрольд из толпы.
Эйрик посмотрел на него.
— Тогда утром мы всё равно будем искать правду. Не камни.
Это было почти “нет”.
Почти.
Но не оно.
Хравн склонил голову.
— Пусть рассвет покажет.
Люди начали расходиться медленно.
Не как после решения.
Как после отсрочки.
Я стояла у Камня и чувствовала, как колени становятся ватными. Щека горела от удара Фрейдис. Горло болело от слов. Внутри было пусто и холодно.
Гудрун подошла первой.
— Жива?
— Пока.
— Значит, идём к детям.
Да.
Конечно.
Пока мужчины спорили о богах, суде, знаках и чистоте дома, дети всё ещё могли хотеть воды.
Я повернулась к спуску.
И увидела Хравна.
Он стоял у края круга и смотрел не на меня.
На Арни.
Спокойно.
Слишком спокойно.
Потом его взгляд скользнул к лесной тропе за Камнем, туда, где снег уже заметал следы.
И я поняла: до рассвета опасность была не только в болезни.
Если Арни доживёт, Хравну придётся отвечать.
А такие люди не ждут рассвета сложа руки.
Я ускорила шаг.
— Бьёрн!
Он повернулся.
— Что?
— К Арни. Сейчас.
Он понял не сразу.
Потом понял.
И побежал.
Но со стороны лесной тропы уже раздался короткий свист.
Почти птичий.
Почти случайный.
Арни на носилках вдруг выгнулся и захрипел.
Я бросилась к нему.
На снегу рядом с его плечом дрожала тонкая чёрная стрела.