Тяжёлые.
Холодные.
Бесконечные.
Наконец кровь замедлилась.
Не остановилась полностью, но перестала забирать его так быстро.
— Повязку, — сказала я. — Плотно. Но не душить. Если начнёт хрипеть сильнее — скажете сразу.
Тора посмотрела на наконечник, лежавший в деревянной миске.
— Это не случайная стрела.
— Правда? А я думала, у нас тут лесная птица воюет.
Она даже не огрызнулась.
Значит, страшно.
Эйрик взял миску.
— Не трогай наконечник, — сказала я.
Он замер.
— Я не ребёнок.
— Сегодня все дети, пока я не разрешу.
Коль тихо фыркнул.
Эйрик взял миску через ткань.
— Бьёрн.
— Да.
— Десять человек к тропе. Найти след. Живым взять, если можно. Если нет — чтобы хотя бы имя осталось.
Бьёрн кивнул и вышел.
— Свейн, — продолжил Эйрик. — Двое твоих у Арни. Не отходят.
— Будут.
— Гудрун. Никто из людей Хравна не входит в дом без моего слова.
Гудрун подняла подбородок.
— А сам Хравн?
Пауза.
Очень короткая.
Очень важная.
Эйрик посмотрел на дверь.
— Хравн выйдет из Волчьего дома до рассвета.
Тора резко подняла голову.
Свейн присвистнул.
Коль сказал короткое слово, которое я всё ещё не знала, но оно явно было крепким.
— Ты изгоняешь годи? — спросила Гудрун.
— Я отстраняю его от дома, пока не проверю ящик под его идолом и его людей.
— Он назовёт это войной богам.
— Пусть назовёт при мне.
В кладовой стало тихо.
Я смотрела на Эйрика и понимала: вот она, граница.
Не полная победа.
Не красивый жест.
Не “я выбрал любовь, и все заплакали”.
Он всё ещё говорил как ярл. Считал. Ставил людей. Оставлял лазейки. Но впервые ударил не по мне, не вокруг меня, не через меня.
По Хравну.
Открыто.
До рассвета.
Арни застонал.
Я сразу вернулась к нему.
— Тихо. Не умирай, пока тут исторические решения принимают.
Он приоткрыл глаза.
— Я… жив?
— Пока да. Не порть статистику.
— Стрела?
— Достала.
— Я… сказал?
— Достаточно, чтобы тебя попытались убить ещё раз.
Он слабо выдохнул.
Похоже на смех.
— Значит… правда.
— Да.
— Под идолом… ящик. Дно… двойное.
Эйрик резко повернулся.
— Что?
Арни закрыл глаза.
— Двойное… дно…
— Всё, — сказала я. — Молчать. Ещё одно слово — и я лично зашью тебе рот. В лечебных целях.
Он почти улыбнулся.
И провалился в сон.
На этот раз нормальный.
Тяжёлый, опасный, но сон.
Я осела на лавку рядом.
Руки дрожали.
Волосы липли к лицу. Вся туника была в крови. Под ногтями — кровь, смола, горечь. Плечи болели так, будто я сама тащила весь тинг на спине.
Эйрик поставил миску с наконечником на полку.
— Вара.
— Если вы сейчас скажете “ты спасла его”, я начну кидаться инструментами.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Не скажу.
Мы помолчали.
Потом он всё-таки сказал:
— Ты удержала его до рассвета.
— Рассвета ещё нет.
— Удержишь.
— Это не вера. Это давление.
— Да.
И вдруг я почти рассмеялась.
Слабость пришла сразу после этого. Такая резкая, что я согнулась, уперев ладони в колени.
Эйрик шагнул ко мне.
Остановился.
— Можно?
Вот это слово.
Снова.
Я закрыла глаза.
Сегодня я не знала, что с ним делать.
— Можно.
Он присел рядом, не обнимая, не притягивая. Просто подал мне чистую ткань.
Я взяла.
Вытерла руки.
Ткань тут же стала красной.
— Я ненавижу красный цвет, — сказала я.
— Знаю.
— Не знаете.
— Тогда узнаю.
Я посмотрела на него.
В маленькой кладовой было полутемно. Огонь проседал. За стеной шумел дом, ещё не понимающий, что привычный порядок только что треснул ещё сильнее. Где-то там Хравн, возможно, уже собирал своих людей. Асгейр считал выгоду. Хакон делал выводы. Ингрид смотрела на всё это и понимала слишком много.
А мы сидели рядом с человеком, который всё ещё мог умереть.
И почему-то именно здесь Эйрик выглядел не Волчьим ярлом, не палачом, не мужчиной, которого я поцеловала и потом почти возненавидела за то, что он снова не сказал “нет”.
Он выглядел человеком, который наконец понял цену своего молчания.
— Ты сказал, что Хравн уйдёт из дома, — сказала я.
— Да.
— Он не уйдёт спокойно.
— Знаю.
— Люди испугаются.
— Знаю.
— Хакон скажет, что ты раскалываешь дом из-за меня.
— Уже сказал.
Я подняла брови.
— Когда успел?