Я наклонилась к девочке.
— Хельга. Слышишь меня?
Нет ответа.
Пульс быстрый, слабый. Губы сухие. Руки холодные. Надо возвращать жидкость. Маленькими порциями. Но если она не глотает — захлебнётся.
— Тора, держи голову набок. Не назад. Набок. Если её вырвет, чтобы не захлебнулась.
Тора кивнула и села у изголовья.
— Аста, смочи губы.
— Да.
— Руна, считай капли. Громко. Каждую.
Руна встала рядом, вся белая.
— Я смогу.
— Знаю.
Мать Хельги попыталась схватить меня за рукав.
— Она умрёт?
Я посмотрела ей в лицо.
Ответа, который она хотела, у меня не было.
— Она жива. Значит, работаем.
Женщина закрыла рот ладонью и кивнула.
Я взяла чистую ткань, смочила тёплой водой, провела по губам Хельги. Потом — капля на язык.
Девочка не сглотнула.
Плохо.
Ещё капля.
Горло чуть дрогнуло.
— Раз, — прошептала Руна.
Ещё.
— Два.
Ещё.
— Три.
Толпа молчала.
Я слышала всё: треск огня, чьё-то тяжёлое дыхание, тихий плач матери, как за стеной кашлянул раненый Арни, как Хравн где-то у двери сказал почти неслышно:
— Считайте. Боги тоже считают.
Я не повернулась.
— Пусть учатся у Руны.
Кто-то нервно выдохнул, почти рассмеялся, но сразу замолчал.
На седьмой капле Хельгу вырвало.
Резко.
Тора удержала голову, Аста подставила ткань, мать вскрикнула.
— Всё хорошо, — сказала я, хотя ничего хорошего тут не было. — Не останавливаемся. Ждём. Теперь снова.
— Она же не держит! — крикнул кто-то.
— Потому что ей дали слишком много и не то. Теперь будем давать правильно.
— Ведьмины слова, — сказал Хравн.
Эйрик тихо произнёс:
— Ещё одно слово, и ты выйдешь в снег.
Хравн замолчал.
Я снова смочила губы Хельги.
Капля.
Руна дрожащим голосом:
— Один.
Капля.
— Два.
Капля.
— Три.
В этот раз Хельга сглотнула лучше.
Потом ещё.
Потом вдруг судорожно вдохнула и закашлялась.
— Хорошо, — сказала я быстро. — Кашляет — значит, борется.
— Это хорошо? — прошептала мать.
— Сейчас да.
У меня самой руки дрожали. Я прижала их к ткани, чтобы никто не видел.
Девочка снова закашлялась, слабенько, жалко. Но глаза под веками задвигались.
— Хельга, — сказала я. — Дыши. Вот так. Молодец. Не уходи.
Она не открывала глаз.
Но пальцы шевельнулись.
Мать увидела первой.
— Она… она сжала!
— Не трогай, — сказала я мягче, чем могла бы. — Пусть силы идут на дыхание.
Женщина застыла, зажав руки у груди.
Мы поили её долго.
Не чашей.
Не глотками.
Каплями.
Время стало маленьким: капля, вдох, сглатывание, пауза. Снова капля. Снова вдох. Руна считала до десяти, потом начинала сначала, потому что сбивалась. Аста меняла мокрую ткань. Тора держала голову и молчала. Молчала так сосредоточенно, будто сама боялась спугнуть жизнь.
Наконец Хельга открыла глаза.
Мутные.
Тёмные от жара.
Но открыла.
— Мама, — прошептала она.
Мать издала такой звук, что у меня в горле стало больно.
Она потянулась к ребёнку, но остановилась сама.
Посмотрела на меня.
Ждала.
Господи.
Она ждала разрешения обнять собственную дочь.
Вот что сделал с ними страх.
— Руки, — сказала я тихо.
Она тут же сунула руки в чашу с тёплой водой, которую Аста подала без слов.
Потом я кивнула.
Женщина осторожно коснулась волос Хельги.
— Я здесь, маленькая. Я здесь.
Хельга снова закрыла глаза, но теперь дыхание стало ровнее.
Слабое.
Опасное.
Но не то, с которым уходят прямо сейчас.
Я выдохнула только тогда, когда поняла, что весь дом выдохнул вместе со мной.
И тут Хравн сказал:
— Боги дали ей отсрочку.
Я повернулась медленно.
Очень медленно.
— Нет.
Голос вышел тихим.
Но люди услышали.
— Ей дали воду. Чистую. Тёплую. Капля за каплей. Ей дали покой. Ей дали руки, которые не мешали. Боги, может, смотрели. Не знаю. Но делали это мы.
Хравн улыбнулся.
— Гордыня.
— Нет. Ответственность.
Эйрик вышел вперёд.
— Хравн Кетильссон, твой отвар едва не убил ребёнка.
— Ты обвиняешь меня при людях?
— Да.
Одно слово.
В доме стало так тихо, что слышно было, как горит жир в светильнике.
Да.
Не потом.
Не после рассвета.
Не у Камня.
Здесь.
При всех.
Хравн посмотрел на людей.
— Я дал матери надежду.
Фрейдис, стоявшая у двери, вдруг сказала:
— И мне давал.