Все повернулись.
Она была бледная, в старом платке, с пустыми глазами. Рядом Олав. Он держал её за плечо, но она говорила сама.
— Ты сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я понесу сына к лекарке раньше, боги отвернутся.
Хравн сжал губы.
— Твоё горе…
— Не трогай моё горе, — сказала Фрейдис. — Ты уже держал его слишком долго.
Я не могла дышать.
Ингрид опустила взгляд, но я увидела: её пальцы сжались на краю плаща.
Гудрун стояла прямо, как столб у двери. И впервые за всё время на её лице была не только жёсткость. Там было что-то похожее на печальное удовлетворение: женщины начали говорить.
Хравн посмотрел на Эйрика.
— Ты позволишь им судить годи слезами?
— Я позволю им говорить, — сказал Эйрик. — Слишком долго за них говорили другие.
Асгейр наконец оторвался от столба.
— Брат, осторожнее. Дом и так на краю. Если ты сейчас…
Эйрик не повернулся к нему.
— Я сказал Хравну выйти до рассвета. Теперь говорю иначе. Он останется под стражей до проверки его святилища.
Хакон резко поднял голову.
— Ты берёшь годи под стражу?
— Я беру под стражу человека, чьи слова связаны с двумя мёртвыми детьми, отравленной женщиной и стрелой в свидетеля.
Хравн поднял руки.
— Слышите? Ведьма говорит — ярл хватает служителя богов.
Хельга вдруг застонала.
Маленький звук.
Очень слабый.
Все повернулись.
Девочка открыла глаза и прошептала:
— Воды.
Одно слово.
Никаких громов.
Никакого знака на небе.
Просто ребёнок, который попросил воды.
Я взяла чашу.
Мать Хельги заплакала, но уже иначе.
— Маленькими глотками, — сказала я.
И мать сама повторила:
— Маленькими.
Я помогла ей поднести чашу.
Хельга выпила.
Совсем немного.
Но сама.
Люди смотрели.
На девочку.
На чашу.
На руки матери.
На меня.
А потом Коль вдруг шагнул к Хравну.
— Я открою твой ящик.
Хравн медленно повернулся к нему.
— Ты не имеешь права касаться священного.
— Я умею открывать дерево, — ответил кузнец. — А священное пусть потом само жалуется.
Свейн хрипло рассмеялся.
— Пойду с ним. Старые глаза видят то, что молодые прячут.
— И я, — сказала Гудрун.
Эйрик кивнул Бьёрну.
— Двое воинов. Хравна держать здесь.
Хравн улыбался.
Но теперь улыбка была другой.
Тонкой.
Натянутой.
Я видела, как у него дрогнуло веко.
Он боялся.
Не толпы.
Не меня.
Ящика.
Коль, Свейн, Гудрун и двое воинов вышли в снег.
Дом остался ждать.
Хельга пила по капле. Арни за стеной дышал. Фрейдис стояла у двери, как человек, который сказал правду и теперь не знает, что с пустотой внутри. Эйрик стоял между Хравном и очагом.
А я сидела рядом с девочкой и впервые за эту ночь не чувствовала себя одной.
Ждать пришлось недолго.
Но каждая минута тянулась, как жила под ножом.
Потом дверь распахнулась.
Коль вошёл первым.
В руках у него был маленький деревянный ящик с выломанным дном.
За ним Гудрун.
Её лицо было белым.
В руках она держала красную ткань.
Не обрывок.
Не клочок.
Целый кусок, потемневший по краям, с тёмными пятнами и той самой нитью, которую я видела в чужой памяти.
Дом замер.
Гудрун положила ткань на стол у очага.
От неё поднялся слабый горький запах.
Хельга тихо задышала у меня под рукой.
Хравн не сказал ни слова.
И именно это стало его первым настоящим признанием.
Глава 33. Красная ткань
Красная ткань лежала на столе у очага.
И весь Волчий дом смотрел на неё так, будто она могла сама заговорить.
Она была больше, чем тот обрывок, который принёс Свейн. Почти целый кусок плотной шерсти, потемневший по краям, с засохшими пятнами, которые давно стали почти чёрными. Один угол был разорван. По другому шёл грубый шов красной нитью.
Тот самый шов.
Та самая нить.
Та самая горечь.
Я стояла рядом с Хельгой, держала пальцы на её маленьком запястье и не могла отвести глаз от ткани.
Мир снова стал двойным.
Очаг. Люди. Дым. Хравн с разбитой губой.
И поверх этого — снег, красное в белом, Лив на коленях, пальцы в крови, мужской голос:
“Она должна молчать до тинга”.
Меня качнуло.
Аста сразу оказалась рядом.
— Вара?
— Я здесь.
Не уверена, что это было правдой.
Тело Лив помнило эту ткань так, будто её вырезали из кожи.
Гудрун стояла у стола, всё ещё держа руки над находкой, но не касаясь. Коль рядом с ней сжимал выломанное дно ящика. Свейн щурился, как человек, который много лет смотрел в туман и теперь наконец увидел скалу прямо перед носом.