Йорунн у стены крепче прижала к себе свою маленькую дочь.
Тора продолжила:
— Потом я почувствовала другой запах. Горький. Сильнее моего. Спросила, кто давал чашу. Мне сказали — Хравн благословил воду. Я… промолчала.
— Почему? — спросил Эйрик.
Голос был не громкий.
Но от него хотелось отступить.
Тора посмотрела на него.
— Потому что если бы я сказала, что чаша могла убить, ты спросил бы: почему я не поняла раньше? Почему я дала первую? Почему не стояла у её постели каждую минуту? Я испугалась, что смерть Рагнхильд повесят на мои руки.
Она сглотнула.
— А потом Лив пришла ко мне. С этой тканью. Сказала, что это было у постели. Что чаша пахла не моими травами. Что Рагнхильд звала её. Я велела ей молчать, пока не будет доказательства. Она сказала: “Если я буду молчать, следующей станет не женщина, а мальчик”.
Хальвдан.
Я почувствовала, как холод прошёл по спине.
Эйрик тоже понял.
— Что? — спросил он.
Тора не отвела глаз.
— Лив боялась за Хальвдана.
В доме кто-то охнул.
Хравн вдруг засмеялся.
Тихо.
— Старая вина красиво говорит, когда находит новую хозяйку.
Тора повернулась к нему.
— Не смей.
— Ты боишься моей правды, Тора? Ты сама сказала: ты дала первый отвар. Ты сама стояла у постели. Ты сама молчала, когда женщина умирала. Теперь ведьма принесла тебе удобное имя, и ты бросаешь свою вину к моим ногам?
Он говорил мягко.
Почти с жалостью.
И это было отвратительно.
Потому что часть людей дрогнула.
Я видела.
Тора виновата. Это правда.
Хравн умел взять правду и повернуть её острым концом туда, куда надо.
— Да, — сказала Тора.
Все посмотрели на неё.
Она выпрямилась.
— Я виновата. Я боялась. Я молчала. Я велела Лив ждать, и она умерла почти вместо меня. Но моя вина не делает тебя чистым.
Хравн перестал улыбаться.
— Твоими руками Рагнхильд получила первую чашу.
— А твоими — последнюю.
Тишина.
Слова упали точно.
Как нож на стол.
Эйрик шагнул к Хравну.
Тот не отступил. Но впервые я увидела — хотел.
— Ты давал Рагнхильд пить? — спросил Эйрик.
— Я благословлял воду для твоей жены.
— Ты давал ей пить?
— Я молился, пока женщины суетились вокруг её крови.
— Ты давал ей пить?
Третий раз.
Тяжёлый.
Хравн поднял подбородок.
— Я служил богам.
Эйрик ударил бы его.
Я видела.
Все видели.
Но он остановился.
Не потому что простил.
Потому что наконец понял: Хравну нужен удар. Нужно стать святой жертвой перед людьми. Нужна кровь на губе и возмущённый шёпот толпы.
Эйрик не дал.
Это было важнее кулака.
— Арни, — сказала я.
Мой голос прозвучал хрипло.
Бьёрн тут же повернулся к кладовой.
— Он спит.
— Разбудить.
— Ему нельзя.
— Мне нужно одно слово. Потом пусть спит хоть до весны.
Бьёрн посмотрел на Эйрика.
Тот кивнул.
Арни вынесли не сразу. Его не стали тащить к очагу полностью — только открыли дверь кладовой, чтобы он видел стол. Я подошла первой, проверила пульс, дыхание, повязку. Слабый. Но живой.
— Арни, — сказала я. — Слышишь?
Он открыл глаза с трудом.
— Опять… умираю?
— Не отвлекайся. Видишь ткань?
Свейн приподнял его голову.
Арни посмотрел на стол.
Сначала мутно.
Потом глаза стали яснее.
Страх сделал то, что не смогла боль.
— Она, — прошептал он.
— Громче, — сказал Эйрик.
Арни сглотнул.
— Она. Та. У Хравна. В ящике. Я видел.
Хравн тихо произнёс:
— Тебе было сколько? Десять зим? Одинокий трэлль, боящийся теней.
— Да, — сказал Арни.
Дом замер.
Он продолжил, задыхаясь:
— Я боялся. Потому и запомнил. Ты ударил меня тогда. Сказал, если скажу — вырежешь язык и бросишь воронам. Я… молчал.
Свейн сжал плечо Арни.
— Хватит, мальчик.
— Нет, — прохрипел Арни. — Пусть слышат. Лив не врала.
У меня закололо глаза.
Лив не врала.
Два слова.
Для неё, может быть, первые честные слова в этом доме после смерти.
Я вдруг почувствовала, как в груди что-то дрогнуло — не моё. Тихое. Болезненное. Почти облегчение.
Лив слышала.
Или я хотела, чтобы слышала.
Хравн обвёл взглядом дом.
Он всё ещё держался.
Но уже не владел воздухом.
— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет ткань. Пусть будет горький запах. Пусть старая женщина ищет чужую вину. Но спросите себя, люди Волчьего дома: если я хотел смерти Рагнхильд, зачем хранить ткань? Зачем не сжечь? Зачем держать под идолом?