Ингрид даже не моргнула.
— Мне много куда нельзя, если слушать старших женщин.
Гудрун сухо сказала:
— Здесь не женская половина. Здесь улика.
— Именно поэтому я здесь, — ответила Ингрид. — Мой отец завтра будет говорить о союзе, законе и чистоте дома. Я хочу знать, где правда, пока мужчины не пересказали её так, как им удобно.
Я посмотрела на неё.
Она выдержала мой взгляд спокойно.
Не подруга.
Нет.
Но уже и не просто угроза.
Эйрик сказал:
— Пусть останется.
Тора недовольно поджала губы, но спорить не стала.
Я положила бересту на чистую доску. Рядом поставили чашу с горячей водой. Пар поднимался тонко, осторожно. Я держала свёрток над ним, не слишком близко, считая вдохи.
— Что ты делаешь? — спросил Коль шёпотом.
— Возвращаю ей влагу.
— Кому?
— Бересте.
— Дерево тоже лечишь?
— Сегодня да. Завтра, может, стены начну.
Свейн тихо хмыкнул:
— Хорошо бы крышу. Течёт у северного угла.
— Запишу в очередь после свидетелей, детей и мёртвых жён.
Эйрик не отреагировал.
И от этого стало стыдно за шутку.
Не потому что она была плохая. А потому что я опять пряталась за ней, как за щитом.
Береста чуть размягчилась. Совсем немного. Этого могло хватить. Или я сейчас уничтожу единственный голос Рагнхильд.
Руки начали дрожать.
Я положила свёрток на доску и упёрлась ладонями в край стола.
— Вара? — тихо спросила Гудрун.
— Сейчас.
Я вдохнула.
В моём мире такие вещи делали бы реставраторы. В перчатках. Под лампой. С инструментами, названия которых я даже не знала. А я стояла в дымной кладовой IX века, с самодельным ножом, чашей пара и людьми, которые ждали, что я раскрою тайну убийства.
Нормальная смена.
Просто без кофе.
— Если сломается, — сказала я, — это не потому, что я ведьма или не ведьма. Это потому, что вещь старая.
Эйрик ответил не сразу.
— Я понимаю.
— Нет, — сказала я. — Вы все сейчас должны понять. И услышать. Старые вещи ломаются. Мёртвые не обязаны нам говорить только потому, что нам наконец стало нужно.
Тишина.
Потом Ингрид сказала:
— Хорошо сказано.
Тора буркнула:
— Открывай уже, пока я не умерла от твоей мудрости.
Это помогло.
Я поддела край бересты тонким ножом.
Медленно.
Очень медленно.
Волокна сопротивлялись. Один край треснул, и я замерла так резко, что даже дышать перестала. Руна, стоявшая у светильника, зажмурилась.
— Не умерло, — сказала я. — Пока.
Коль выдохнул.
— Я не знал, что можно так бояться коры.
— Добро пожаловать в мою жизнь.
Ещё движение.
Ещё.
Свёрток раскрылся.
Не полностью, но достаточно.
На внутренней стороне были знаки.
Неровные. Темные. Местами расплывшиеся. Женская вязь, как сказала Тора. Не руны для камня. Не резкие удары ножа. Больше похоже на спешные линии, выцарапанные чем-то тонким.
— Кто читает? — спросила я.
Тора наклонилась.
Побледнела.
— Я могу.
Но голос у неё был такой, что я сразу поняла: не может.
Гудрун подошла ближе.
— Я тоже знаю часть вязи.
— Читай, — сказал Эйрик.
Гудрун посмотрела на него.
— Если там её слова, я прочту всё. Не только то, что тебе будет легче услышать.
— Всё, — сказал он.
Одно слово.
Я осторожно придержала бересту двумя тонкими палочками, чтобы не касаться пальцами.
Гудрун наклонилась к свету.
И начала читать.
— “Лив. Если ты нашла это, значит, я уже не могу говорить”.
Эйрик закрыл глаза.
Но остался стоять.
— “Не верь чаше, которую благословил Хравн. Тора дала мне горькое от боли, но не оно жжёт мне рот. Вторую чашу принесли после молитвы. Я видела руку с серебром”.
Орм.
Коль выругался.
Свейн тихо сказал:
— Волчий зуб на кольце.
Я не смотрела на Эйрика.
Не могла.
Гудрун продолжила, и голос её стал ниже:
— “Если я умру, не дай им сказать, что это Хальвдан забрал мою жизнь. Ребёнок не виноват. Скажи ему, когда сможет слышать”.
Горло сжало так, что стало больно.
Хальвдан.
Маленький мальчик, который годами думал, что родился ценой матери.
Рагнхильд знала.
Даже умирая — знала, что его надо защитить.
Эйрик отвернулся.
Не ушёл.
Но отвернулся к стене.
Плечи у него стояли ровно. Слишком ровно.
Гудрун сглотнула.
— “Эйрик не поверит мне, если я скажу сама. Он будет искать вину в себе или в богах, но не там, где она стоит у его двери. Он слишком долго слушал тех, кто говорит тихо”.