Эйрик ответил:
— Её мать — да.
— Значит, она могла знать знак?
— Могла, — сказала Ингрид. — Но не стала бы ставить его просто так.
— Что он значит?
Ингрид помолчала.
— “Свидетель под защитой”.
Свидетель.
Я посмотрела на бересту.
На красную ткань.
На Эйрика.
— Рагнхильд не просто оставила письмо Лив, — сказала я. — Она пыталась сделать его защищённым свидетельством.
Свейн тихо присвистнул.
— А кто должен был принять такую защиту?
Ингрид не отвела взгляда.
— Тот, кто признавал южную клятву.
— Хакон? — спросила Гудрун.
Ингрид не ответила сразу.
Потом сказала:
— Мой отец должен был.
Тишина стала опасной.
Не просто новой уликой.
Новой трещиной.
Хакон приехал с союзом, с дочерью, с требованиями чистого дома. Но если знак Рагнхильд был связан с южной клятвой, значит, он мог знать. Или должен был узнать. Или кто-то не дал письму дойти до него.
Эйрик сделал шаг к двери.
— Позвать Хакона.
— Нет, — резко сказала Ингрид.
Все повернулись к ней.
Она сама, кажется, удивилась своему голосу. Но не отступила.
— Не сейчас. Не при Хравне. Не при Асгейре. Если мой отец узнает при полном доме, он выберет честь рода раньше правды. Дайте мне говорить с ним первой.
Эйрик смотрел на неё.
— Ты просишь время?
— Да.
— В этом доме слишком много зла выросло из просьб подождать.
Ингрид побледнела ещё сильнее.
Но выдержала.
— Я не прошу молчать. Я прошу не дать мужчинам превратить женское письмо в повод для новой войны до того, как мы поймём, кто его остановил.
Гудрун тихо сказала:
— Она права.
Эйрик повернулся к ней.
— Ты тоже?
— Да. Если знак южного берега, Хакон должен отвечать. Но если бросить ему это перед всеми, он станет защищать себя, а не правду.
Я посмотрела на Эйрика.
Он понял.
Ему это не нравилось.
Но понял.
— До рассвета, — сказал он.
— До рассвета, — повторила Ингрид.
Странно, как это слово снова возвращалось.
До рассвета.
В этом доме всё важное почему-то должно было дожить до утра.
Я аккуратно положила бересту на чистую ткань.
— Её нужно хранить сухо. Не трогать руками. Не дышать на неё толпой. И если кто-нибудь скажет “сжечь”, я лично воткну ему в ладонь этот чудесный нож Коля.
Коль кивнул:
— Нож хороший.
— Я знаю.
Эйрик смотрел на бересту.
— Она думала, я выберу дом вместо правды.
Никто не ответил.
Потому что мёртвая женщина имела право на свои слова.
Он тихо продолжил:
— И была права.
Вот это было хуже любого крика.
Тора подняла голову.
— Тогда сделай так, чтобы она ошиблась хотя бы после смерти.
Эйрик посмотрел на неё долго.
Потом кивнул.
— Хравна держать отдельно. Без его людей. Асгейра найти. Хакона не выпускать из дома без моего слова. Свейна — к Арни. Коля — к дверям. Гудрун…
— Уже знаю, — сказала она. — Женщины будут смотреть, кто куда ходит. Мужчины думают, что если у них меч, то они невидимы.
Свейн хмыкнул:
— Поэтому мы и умираем чаще.
Руна всё ещё держала светильник.
Пламя дрожало у неё в руках.
Я осторожно взяла бересту на доске и перенесла к полке.
Внутри было странно пусто.
Не спокойно.
Просто слишком много голосов вошло в меня за эту ночь: Лив, Рагнхильд, Арни, Фрейдис, Хельга, Хравн, Эйрик. Каждый тянул в свою сторону.
А я всё ещё должна была дышать, лечить и не дать этой хрупкой бересте умереть окончательно.
У двери раздался шум.
Быстрые шаги.
Потом голос Бьёрна:
— Ярл!
Эйрик вышел первым.
Я — за ним, потому что уже знала: если люди кричат после слов “Хравн”, “Хакон” и “Асгейр”, ничего хорошего там не лежит.
В большом доме у очага стояла Сигрун.
Без плаща.
С распущенными волосами.
На щеке кровь. Не её, кажется. Или не только её.
Она держала за воротника мальчишку из людей Асгейра — того самого, что часто бегал между амбаром и причалом. У мальчишки тряслись губы.
— Нашла у задней двери, — сказала Сигрун. — Пытался уйти к старой тропе.
— Кто? — спросил Эйрик.
Сигрун бросила мальчишку на колени.
Тот всхлипнул.
— Асгейр велел, — выдохнул он. — Сказать Орму, что бересту нашли. И что Хравн должен молчать до огня.
— До какого огня? — спросила я.
Мальчишка поднял на меня испуганные глаза.
— До того, который сожжёт святилище.
За спиной кто-то вскрикнул.
А я вдруг поняла.
Если святилище сгорит, пропадёт всё, что ещё можно найти.