Следы трав.
Ящики.
Другие письма.
Может быть, имя человека, который стоял рядом с Хравном.
Эйрик схватил плащ.
— Бьёрн!
Но снаружи уже ударил крик.
Далёкий.
С улицы.
— Огонь!
Дверь распахнулась, и в дом ворвался запах дыма.
Не очажного.
Другого.
Жадного.
Горького.
Свейн выругался:
— Святилище горит.
Я посмотрела на бересту у себя за спиной.
На красную ткань.
На Эйрика.
И поняла: голос Рагнхильд мы услышали.
Теперь кто-то собирался сжечь всё, что могло ответить ей.
Глава 35. Пожар у святилища
Огонь пах иначе, когда приходил не из очага.
Очажный дым был частью дома. Он въедался в волосы, одежду, кожу, заставлял глаза слезиться, но всё равно означал тепло, еду, жизнь.
Этот дым был другим.
Жадным.
Горьким.
В нём была смола, мокрое дерево, горелая шерсть и что-то ещё — сухое, зерновое, страшное.
Я поняла это раньше, чем кто-то сказал.
Горело не только святилище.
— Склад, — выдохнула Гудрун.
Она стояла у двери большого дома, сжимая ключи так, что костяшки пальцев стали белыми.
Снаружи кричали люди.
Не как на тинге. Не как у моей двери с камнями. Там был страх толпы, которая хочет ударить. Здесь — страх дома, который вдруг понял, что может умереть не от меча, а от голода.
— Вода! — рявкнул Эйрик. — Все к складу! Бьёрн, людей к святилищу. Коль — топоры. Снег, шкуры, всё мокрое!
Дом взорвался движением.
Мужчины хватали вёдра. Женщины тащили мокрые шкуры. Кто-то кричал про детей. Кто-то про зерно. Кто-то про Хравна.
Я обернулась к полке, где лежали береста и красная ткань.
— Это забрать.
Гудрун уже была рядом.
— Я сама.
— Не руками.
— Думаешь, я совсем без головы?
— Сегодня я думаю плохо обо всех.
Она схватила чистую доску с берестой и завернула её в плотную ткань. Красную ткань взяла через старую шерсть. Прижала к груди, будто это был младенец.
— В мою комнату, — сказала она. — Под сундук с железом. Если дом сгорит — всё равно сгорит последним.
— Обнадёживает.
— Иди.
Я бросилась наружу.
Холод ударил в лицо, но сразу пропал под жаром.
Святилище Хравна стояло ниже склона, у старых камней. Сейчас над ним поднимался столб дыма. Огонь лизал крышу, полз по сухому дереву, прыгал по смоляным балкам. Люди пытались закидывать его снегом, но снег шипел и исчезал, будто огонь смеялся.
А дальше, за святилищем, краснело второе пламя.
Склад.
Не весь. Пока не весь.
Но одна стена уже горела.
Гудрун была права.
Это был не просто пожар.
Это была зима, которая вдруг получила нож.
Я побежала туда, где кричали громче.
У склада двое мужчин пытались выбить дверь, третий валялся в снегу и держался за лицо. Сольвейг тащила ведро, споткнулась, пролила половину и выругалась так, что даже Бьёрн бы оценил.
— Вара! — крикнула Аста.
Она была у стены склада. Вся в саже, с мокрой тряпкой у рта. Рядом на снегу сидела женщина, прижимая к груди руку. Кожа на предплечье покраснела, местами вздувалась. Ожог.
— К воде! — сказала я. — Холодной. Не снегом тереть! Просто держать в воде.
Женщина уставилась на меня.
— Но снег…
— Если хочешь содрать кожу — три снегом. Если хочешь руку — в воду.
Аста тут же потащила её к бочке.
Я подбежала к мужчине, который держался за лицо. Он кашлял, хрипел, глаза слезились, борода с одной стороны подпалилась.
— Дыши.
— Я дышу!
— Плохо.
— Спасибо!
— Рот закрыть мокрой тканью. Не лезь обратно.
Он попытался подняться.
Я схватила его за плечо.
— Не лезь!
— Там зерно!
— Там дым. Ты умрёшь быстрее, чем вынесешь мешок.
Он толкнул меня.
Не сильно, но достаточно, чтобы я отступила.
— Это наши дети зимой есть будут!
И побежал к двери.
Бьёрн перехватил его за шиворот и швырнул в снег.
— Лежать.
— Зерно!
— Живым зерно нужнее.
Это было настолько по-Бьёрновски, что я почти сказала спасибо.
Не успела.
Из склада вынесли мальчишку.
Не ребёнка. Подростка. Один из помощников Гудрун. Лицо чёрное от дыма, глаза закрыты, тело висит на руках у двух мужчин.
— Сюда! — крикнула я.
Они положили его на снег.
Я сразу проверила дыхание.
Есть.
Хриплое. Частое. Пахнет дымом.
— Унести дальше от огня. Не на спину — на бок. Рот открыть. Ткань с водой.
— Он умрёт? — спросил один из мужчин.
— Если будете стоять и задавать вопросы — возможно.