— Прости, — сказала я мягче. — Я не ругаюсь. Я… тревожусь.
— Почему?
Странный вопрос.
— Потому что ты болен.
— Я жив.
Вот тут он был весь сыном Эйрика.
Та же невозможная упрямость. Только в маленьком, бледном, едва стоящем на ногах варианте.
За дверью зашуршало. Засов вдруг сдвинулся.
Я отступила.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся худой мальчик в длинной рубахе и накинутом на плечи меху. Лицо у него было бледное, щёки всё ещё горели пятнами. Волосы спутаны. На шее висел маленький молоточек — амулет. В одной руке он держал кусок тёмного хлеба, завёрнутый в ткань. В другой — маленький деревянный нож.
Я уставилась на засов.
— Как ты это сделал?
Хальвдан чуть поднял подбородок.
— Я знаю двери в своём доме.
— Конечно. Ещё бы ты знал, что после лихорадки нельзя бегать по холоду.
Он сделал шаг, покачнулся и тут же схватился за стену.
Я бросилась к нему.
Верёвка на запястье не дала подойти нормально. Я выругалась сквозь зубы, перехватила его свободной рукой и усадила на лавку.
— Сидеть.
Он хотел возразить, но закашлялся.
Сухо. Глухо. Слишком глубоко для шестилетнего ребёнка.
Я присела перед ним и приложила ладонь к его лбу.
Жар меньше, чем ночью. Но ещё есть.
— Кто разрешил тебе вставать?
— Я сам.
— Ошибка.
— Я хотел дать тебе хлеб.
Он протянул свёрток.
Я посмотрела на этот кусок. На его тонкие пальцы. На то, как он сжимал хлеб, будто это не еда, а важный дар, который надо донести любой ценой.
— Спасибо, — сказала я.
Он насторожился.
— Ты его съешь?
— Съем.
— Тебя кормили?
— Водой и лепёшкой.
— Хельга сказала, ведьмам много не надо.
— Передай Хельге, что ведьмы после ночной смены едят как волки.
Хальвдан моргнул.
— Ты правда ведьма?
— Нет.
— А сердца ешь?
— Только кашу. Если мне наконец её дадут.
Он посмотрел на меня очень серьёзно.
Потом уголок его губ дрогнул.
Не улыбка ещё. Тень улыбки.
И мне вдруг стало так больно, что пришлось опустить глаза.
Этот мальчик должен был лежать под присмотром, пить воду маленькими глотками и спать. А он тащил хлеб женщине, которую все называли ведьмой. Не потому что понимал, что я сделала. Не потому что мог защитить.
Просто потому что ребёнок помнил: кто-то сидел рядом с ним ночью, когда ему было страшно дышать.
— Хальвдан, — сказала я, — мне нужно тебя послушать.
Он сразу напрягся.
— Зачем?
— Проверить дыхание.
— Я дышу.
— Я заметила. Но хотелось бы, чтобы ты продолжал.
Он нахмурился, но позволил мне приложить ухо к его спине. Нормально послушать без фонендоскопа было невозможно, но хоть так. Вдох. Хрип. Ещё вдох. Не катастрофа. Но далеко не хорошо.
— Кашель есть?
— Немного.
— Пьёшь?
— Пиво не дали.
— И правильно. Воду?
Он поморщился.
— Вода плохая.
— Знаю. Но пить надо.
— Тора сказала, отвар лучше.
— Тора многое сказала. Ты будешь пить воду.
— Ты споришь с Торой?
— Я сегодня спорила с ярлом, старым жрецом, рыжебородым медведем и половиной дома. Тора в этом списке уже почти отдых.
Хальвдан снова посмотрел на меня тем серьёзным взрослым взглядом.
— Ты не боишься отца?
Я хотела соврать.
Сказать: нет, конечно.
Но он был ребёнок. А детям лучше не лгать там, где они и так видят правду.
— Боюсь.
— Но говоришь ему.
— Иногда страх не причина молчать.
Он задумался. Потом тихо сказал:
— Отец говорит, мужчина терпит.
— Иногда мужчина пьёт воду, когда у него жар, и ложится в постель, потому что лекарка сказала.
Хальвдан насупился.
— Я наследник.
— Наследники тоже умирают от глупости.
Он возмущённо вдохнул — и снова закашлялся.
Я подала ему чашу. Он попытался отвернуться.
— Пей.
— Не хочу.
— Мне тоже много чего не хочется. Например, быть связанной в сарае. Но мы оба сейчас будем делать неприятные вещи.
Он взял чашу двумя руками и сделал маленький глоток. Потом ещё один.
— Молодец.
Он нахмурился сильнее.
— Я не маленький.
— Не маленький. Упрямый.
— Как отец?
Я помедлила.
— Очень похоже.
Хальвдан опустил глаза на деревянный нож. Провёл пальцем по тупому лезвию.
— Он сердился?
— Когда?
— Ночью. Когда я умирал.
— Ты не умирал.
— Все думали.
Я села рядом с ним на лавку. Осторожно, чтобы не спугнуть.