На последнем Асгейр едва заметно поднял брови.
— Моих людей, брат?
— Всех людей, — ответил Эйрик. — Но твоих — особенно.
Вокруг стало тише.
Не полностью. Пожар ещё шипел, люди таскали воду, кто-то кашлял, где-то плакали дети. Но эта тишина была другой: люди услышали трещину между братьями.
Асгейр улыбнулся.
Усталой, обиженной улыбкой человека, которого подозревают несправедливо.
— Если боги отвернулись от тебя, Эйрик, не ищи первым делом мою тень.
Хравн, стоявший под охраной у стены, поднял голову.
— Боги отворачиваются не от ярла. От дома, который прячет нечистое у очага.
Несколько человек сразу посмотрели на меня.
Конечно.
Вот так это работает.
Сгорел склад — ведьма.
Корабли в море — ведьма.
Каша пересолена — наверняка тоже я.
Эйрик шагнул к Хравну, но остановился раньше, чем ударил.
Хорошо.
Учится.
— Ещё раз скажешь о жертве лекарки, и до рассвета не доживёт не Вара.
Хравн улыбнулся разбитой губой.
— Я сказал о нечистом. Ты сам назвал имя.
— Я назвал то, что ты хотел услышать от людей.
Эйрик повернулся к толпе.
Голос его стал громче.
— Слушайте все. Пока к фьорду идут чужие корабли, тот, кто поднимет руку на лекарку, поднимет руку на моих раненых, на моих детей и на мой дом. Это будет считаться предательством.
Вот теперь тишина стала настоящей.
Я смотрела на него и не знала, что чувствовать.
Это была защита.
Публичная.
Чёткая.
Не “она нужна мне”.
Не “оставьте её до тинга”.
А предательство.
Против дома.
Хравн тоже понял.
Асгейр — тем более.
Хакон нахмурился, но промолчал. Потому что спорить с этим перед кораблями было опасно. Даже для него.
Ингрид подошла ко мне.
— Где ты хочешь раненых?
Я моргнула.
— В большом доме слишком дымно. Кладовая мала. Хозяйственный навес у южной стены?
— Сквозняк.
— Зато можно держать огонь отдельно и не тащить грязь к детям.
— Там хранят шерсть.
— Хранили. Теперь будут хранить людей с дырками.
Ингрид кивнула.
— Я возьму женщин.
— Они вас послушают?
Она посмотрела на меня чуть холоднее.
— Меня всю жизнь учили делать так, чтобы слушали.
— Отлично. Тогда начните с чистой ткани. Любой. Полотно, рубахи, нижние края покрывал. Но без гнили и грязи.
— Мои ткани тоже?
— Особенно ваши. Красивыми повязками люди умирают так же, как некрасивыми, но если они чистые — медленнее.
На этот раз она почти улыбнулась.
— Ты умеешь просить так, будто грабишь.
— Работа такая.
Мы спустились к дому.
Двор был похож на разворошённый муравейник, если бы муравьи были в саже, с топорами и паническим отношением к зерну. Возле склада мужчины всё ещё заливали тлеющие балки. Возле святилища остались только чёрные рёбра стен и запах смолы. Огонь съел почти всё, что Хравн не успел спрятать.
Или всё, что кто-то не хотел дать нам найти.
Я поймала себя на мысли, что не хочу думать.
Это было редкое, почти роскошное состояние: не расследовать, не вспоминать сны Лив, не искать руку с серебряным кольцом. Просто расставить лавки, кипятить воду, сортировать ткани, готовить место для крови, которая скоро придёт с моря.
Хозяйственный навес у южной стены продувало ветром, но крыша держалась. Внутри пахло шерстью, сыростью и мышами. Мыши, надеюсь, были не против временного медицинского захвата.
— Всё наружу, — сказала я. — Грязные шкуры отдельно. Чистое на верхнюю лавку. Воду сюда. Огонь там, не ближе. Дым должен уходить, а не ложиться людям в лицо.
Аста уже несла ведро.
Лицо у неё было чёрное от сажи, глаза красные.
— Ты сама дышишь как старый козёл.
— Спасибо за наблюдение.
— Сядь.
— Позже.
— Ты всем так говоришь.
— Потому что все постоянно хотят, чтобы я села в самый неподходящий момент.
Руна протиснулась мимо с охапкой ткани.
— Я могу резать?
— Можешь. Полосы в ширину вот так. Не зубами. Ножом. И пальцы оставь при себе.
— Я не маленькая.
— Все так говорят перед тем, как отрезать палец.
Коль, проходивший мимо с топором, услышал и рявкнул:
— Руна!
— Я не отрежу!
— Вот и не отрежь!
Он исчез дальше, а девочка закатила глаза.
— Он думает, я совсем дурная.
— Он думает, что если будет думать за тебя достаточно громко, мир станет безопаснее.
Руна замолчала.
Потом тихо спросила:
— А становится?