Я посмотрела на неё.
На её тонкие руки, грязную щёку, упрямый подбородок.
— Нет. Но иногда от этого теплее.
Она задумалась.
И начала резать ткань.
Ингрид пришла с двумя женщинами и целым ворохом полотна.
Дорогого.
Очень дорогого.
Белого, тонкого, почти гладкого. В моём мире я бы назвала это хорошим бельём. Здесь — богатством, которое берегут на приданое, роды или похороны.
— Это ваше? — спросила я.
— Было.
— Хакон знает?
— Узнает, когда будет поздно.
— Неплохая стратегия.
— Я учусь у тебя.
Она положила ткань на лавку.
Женщины за её спиной переглянулись. Они не понимали, почему южная невеста ярла отдаёт приданое на раны людей, которые ещё вчера шептались о ведьме.
Я понимала.
Не полностью.
Но достаточно.
Ингрид тоже выбирала место в этом доме.
Не через Эйрика.
Через дело.
— Спасибо, — сказала я.
Она коротко кивнула.
— Не привыкай.
— Гудрун уже занимала эту фразу.
— Значит, она мудрая женщина.
— Скажите ей это сами. Я хочу посмотреть, как она испугается.
Ингрид впервые улыбнулась по-настоящему.
На один миг.
Потом снаружи ударил рог.
Все замерли.
Один долгий звук.
Потом второй.
Свейн.
— Они ближе, — сказала Ингрид.
— Да.
Мне сразу стало холодно.
Я вышла из навеса.
На берегу уже строились люди Эйрика. Щиты, копья, луки. В огне и тумане они казались не воинами, а тенями, которые сами решили, что имеют форму. Эйрик стоял впереди, рядом Бьёрн. Сколль бегал между людьми, рыча на море.
Хальвдана не было видно.
Хорошо.
Ребёнок должен быть в доме.
Наследник, конечно, будет ненавидеть это.
Но живой наследник может ненавидеть сколько угодно.
Гудрун подошла ко мне сзади.
— Ткани готовы?
— Почти. Вода греется. Ожоги обработаем в доме. Раненых — сюда. Мёртвых…
Я запнулась.
Гудрун договорила:
— Мёртвых позже.
Да.
Позже.
Как будто смерть можно поставить в очередь.
— Запасы? — спросила я.
Она посмотрела на склад.
— Плохо.
— Насколько?
— Если рыба цела и Хакон не уведёт свои корабли с зерном — доживём. Если уведёт — будем считать каждый рот.
Каждый рот.
Я подумала о Хельге. О Руне. Об Асте. О Хальвдане. О стариках у очага. О раненых, которым нужно будет есть, чтобы выжить.
Пожар оказался умнее меча.
Меч убивает одного.
Голод убивает всех, но медленно, чтобы успели испугаться.
— Гудрун, — сказала я. — Если начнутся раненые, мне нужна еда для них. Бульон, вода, слабая похлёбка. Не сразу, но потом.
— Я знаю.
— И ещё. Если люди начнут говорить, что больных и раненых нечем кормить…
— Я знаю.
Она смотрела на море.
— Дом принимает только тех, кто держит его стены, когда они падают.
Я повернулась к ней.
Эта фраза вошла тихо, но попала глубоко.
— Вы это к чему?
— К тому, что сегодня стены падают.
Она ушла раньше, чем я нашла ответ.
С моря донёсся первый крик.
Не наш.
Чужой.
Потом стук дерева о камень.
Корабли входили в нижнюю бухту под прикрытием тумана. Не все. Один точно. Может, два. Остальные держались дальше. Эйрик что-то крикнул, и лучники подняли луки.
Я видела плохо.
Туман, дым, огонь после пожара, ночь. Всё смешалось.
А потом первая стрела прилетела в щит у нижнего прохода.
Глухо.
Буднично.
Как будто кто-то постучал в дверь.
Следом полетели другие.
Люди закричали.
Щиты сомкнулись.
Сколль зарычал так, что у меня кожа на спине поднялась.
— Вара! — крикнула Аста из навеса.
Я побежала обратно.
Первого раненого принесли через несколько минут.
Молодой парень, стрела в бедре. Орал так, будто убивают не его ногу, а всю его родословную до седьмого колена.
— На лавку! — сказала я. — Не тянуть стрелу! Кто тянул? Кто, я спрашиваю?!
Двое мужчин виновато переглянулись.
— Она мешала идти…
— Отлично. В следующий раз оставьте человеку ногу дома, чтобы не мешала.
Ингрид быстро подала ткань.
Аста — воду.
Руна держала свет.
Я работала.
И мир сузился.
Кожа. Кровь. Древко. Наконечник. Давление. Боль. Голос. Не умереть. Следующий.
Второго принесли с рассечённым плечом.
Третьего — с пальцами, раздавленными щитом.
Четвёртый был не наш.
Чужой.
Рыжий, в кожаном нагруднике, с татуировкой у шеи. Его бросили у входа в навес, и один из наших воинов сказал:
— Этого не надо. Пусть дохнет.