— Он боялся.
Хальвдан быстро посмотрел на меня.
— Отец не боится.
— Боится.
— Нет.
— Да. Просто у него лицо такое, будто страху запретили выходить наружу.
Мальчик молчал.
За тонкой стеной пристройки кто-то прошёл. Я сразу напряглась. Хальвдан тоже услышал, но не испугался. Наверное, привык к шагам в этом доме.
— Моя мать умерла, когда я родился, — сказал он вдруг.
Я застыла.
Слишком рано. Слишком прямо.
— Кто тебе сказал?
— Все знают.
Конечно. В таком доме даже молчание знало больше, чем ребёнку можно было вынести.
— Это не значит, что ты виноват.
Он сжал деревянный нож.
— Я не сказал, что виноват.
— Но подумал.
Его губы дрогнули. Он отвернулся.
Вот теперь он снова стал шестилетним. Больным, худым, слишком рано обученным не плакать.
Я очень осторожно положила ладонь рядом с ним на лавку. Не на плечо. Не обняла. Нельзя. Он мог испугаться. Или решить, что жалость — это слабость.
— Дети не убивают матерей своим рождением, — сказала я тихо.
Он молчал.
— Иногда взрослые умирают. От болезни. От крови. От ошибок других взрослых. Но не потому, что ребёнок появился на свет.
— Ты знаешь?
— Да.
— Откуда?
Я посмотрела на свои чужие руки.
— Я много раз видела, как люди рождаются. И как умирают. Больше, чем хотела бы.
Хальвдан повернулся ко мне.
— Ты точно не ведьма?
— Точно.
— Но ты знаешь больше Торы.
— Не всё. Просто другое.
— Откуда?
Я усмехнулась.
— Из очень далёкого места.
— За морем?
— Дальше.
— За землями франков?
— Ещё дальше.
— Там женщины спорят с ярлами?
— Там у нас нет ярлов.
Хальвдан посмотрел так, будто я сказала, что у нас нет солнца.
— А кто говорит людям, что делать?
— Слишком много людей. И обычно все сразу.
Он задумался над этим странным мироустройством. Потом вдруг протянул мне деревянный нож.
— Возьми.
Я не взяла.
— Зачем?
— Если кто-то придёт.
Горло перехватило.
Маленький мальчик. Деревянный нож. Попытка защитить ведьму от собственного дома.
— Оставь себе, — сказала я. — Мне больше нужна твоя помощь.
— Какая?
— Вернуться в постель и не умереть от собственного героизма.
Он даже почти улыбнулся.
И в этот момент дверь распахнулась.
Холод ударил внутрь. На пороге стоял Эйрик.
За его спиной — воин, бледный от ужаса, и Аста, которая смотрела в пол так, будто готовилась к наказанию.
Эйрик не сразу сказал что-то.
Он увидел сына. Меня рядом с ним. Чашу в его руках. Хлеб на моей коленке. Деревянный нож.
Лицо его стало таким, каким было у бухты.
— Хальвдан.
Мальчик попытался вскочить.
Не смог. Закашлялся.
Я удержала его за плечо.
— Не вставать.
Эйрик шагнул вперёд.
— Убери руку.
— Нет.
Все в дверях замерли.
Я подняла на него глаза.
— У него жар. Он слабый, у него кашель. Если вы сейчас заставите его вставать, чтобы показать, какой он послушный наследник, ему станет хуже.
Эйрик смотрел на мою руку на плече сына.
— Он не должен был быть здесь.
— Согласна. И кто-то должен был следить, чтобы шестилетний ребёнок после приступа не ходил по ледяному двору.
Воин у двери стал ещё бледнее.
Хальвдан сипло сказал:
— Отец, я сам…
— Молчи.
Мальчик замолчал.
Слишком быстро.
Мне это не понравилось.
— Не рычите на него, — сказала я.
Эйрик медленно повернул ко мне голову.
Очень медленно.
— Ты забываешься.
— Нет. Я запоминаю. Например, что ваш сын боится кашлять громче, чем вы разрешили.
Это было лишнее.
Я поняла это сразу.
Аста едва слышно втянула воздух. Воин у двери опустил глаза. Хальвдан застыл под моей рукой.
Эйрик подошёл ближе. Теперь между нами было меньше шага. Он мог одним движением убрать меня от мальчика. Или придушить. Или приказать вынести обратно к воде.
Но он не сделал ничего.
Только сказал тихо:
— Ты знаешь очень мало о моём сыне.
— Я знаю, как звучит ребёнок, который пытается не плакать.
Его лицо не изменилось.
Но глаза — да.
В них что-то дрогнуло. Не мягкость. Скорее удар, который он не ожидал получить.
Хальвдан вдруг прошептал:
— Я принёс ей хлеб.
Эйрик посмотрел на него.
— Зачем?
Мальчик сглотнул.
— Она сидела со мной ночью.
Молчание стало другим.
Не легче. Просто в нём появилась трещина.
Эйрик перевёл взгляд на хлеб у меня на коленях. Потом на чашу. Потом на сына.