Но Эйрик услышал.
И я.
Он опустился перед сыном на одно колено.
При людях.
Ярл Волчьего дома, весь в крови и саже, опустился на колено перед шестилетним мальчиком с синими губами.
— Ты не должен быть сильным всё время, — сказал он.
Хальвдан моргнул.
Кажется, он не понял.
Или понял слишком много.
— Я боялся, — прошептал он.
Эйрик положил ладонь ему на грудь. Осторожно. Поверх шерсти.
— Я тоже.
В доме стало так тихо, что слышно было, как за стеной стонет раненый.
Хальвдан смотрел на отца.
И вдруг заплакал.
Тихо.
Без крика.
Слёзы просто потекли по вискам в волосы.
Эйрик не сказал “мужчина терпит”.
Не сказал “не плачь”.
Не сказал ничего.
Просто наклонился и прижал лоб к его лбу.
Я отвернулась.
Не потому что не хотела видеть.
Потому что это было слишком близко к чему-то, что нельзя трогать чужими глазами.
Руна плакала уже открыто.
Коль делал вид, что смотрит на дверь.
Гудрун стояла с каменным лицом, но ключи на её поясе дрожали.
Снаружи снова крикнули.
Битва напомнила о себе.
Бьёрн шагнул ближе к Эйрику.
— Что делать с Асгейром?
Эйрик поднялся.
Всё.
Отец спрятался не до конца, но ярл снова встал.
— Найти. Живым.
— А если он у моря?
— Тем более живым.
Хакон сухо сказал:
— Если он уже среди чужих, ты не успеешь судить его по закону.
— Тогда закон догонит его мечом, — ответил Эйрик.
— Это будет война внутри рода.
Эйрик посмотрел на него.
— Она уже началась.
Хакон замолчал.
Ингрид медленно подошла к отцу.
— Если Асгейр связан с людьми у моря, ваш союз с Эйриком важнее, чем был утром.
Хакон посмотрел на неё с раздражением.
— Ты стала слишком быстро говорить, дочь.
— Потому что слишком долго слушала.
Я почти улыбнулась.
Почти.
Хальвдан снова задрожал.
Я сразу вернулась к нему.
— Всё. Разговоры закончились. Ему нужен покой. Тора!
Старая знахарка подошла с отваром.
Я понюхала.
— Что это?
— Мягкое. Для тепла. Без горького корня, чтоб тебя вороны унесли.
— Спасибо. Романтично.
Тора посмотрела на Хальвдана.
— Он будет жить?
Я проверила его пульс. Теплее. Дрожь ещё есть, но уже не такая мелкая. Глаза ясные, сонливость естественная после стресса и холода.
— Если никто не будет тащить его на тинг, к морю, к богам или в политику — да.
Эйрик сказал сразу:
— Никто не будет.
Я посмотрела на него.
— Даже вы?
— Даже я.
Хорошо.
Маленькое.
Но хорошее.
Аста принесла сухие носки. Не знаю, где нашла. Возможно, украла у кого-то прямо с ног. Я решила не спрашивать. Руна села у лавки и начала греть руки Хальвдана между своими ладонями, осторожно, как я показывала.
— Не сильно, — сказала я.
— Я знаю.
Да. Знала.
Дом учился.
Плохо. Через кровь. Через ошибки. Через детей, которых похищали и отогревали у очага.
Но учился.
Я вышла на шаг от лавки и только тогда поняла, что рукав у меня мокрый.
Кровь.
Моя.
Орм всё-таки задел предплечье. Порез не смертельный, но длинный. Кровь стекала к запястью и капала на пол.
Ингрид заметила первой.
— У тебя рука.
— У меня две. Очень удобно.
— Вара.
— Потом.
— Нет, — сказала она.
Я моргнула.
— Простите?
Ингрид взяла чистую ткань.
— Ты сама сказала: кто тянет с раной, тот дурак. Сядь.
— Я не говорила “дурак”.
— Но думала.
Тора хмыкнула.
— Садись, лекарка. Дай другим хоть раз не быть бесполезными.
Я села.
Не потому что послушалась.
Потому что пол вдруг решил наклониться.
Ингрид промыла рану неловко, но аккуратно. Аста подала воду. Руна держала свет и смотрела с таким ужасом, будто впервые поняла: лекарки тоже кровят.
— Это неглубоко, — сказала я.
— Молчи, — сказала Ингрид.
— Вы все быстро учитесь плохому.
— У хороших учителей.
Она перевязала руку.
Туго.
Почти правильно.
Я поправила край.
— Неплохо.
— Это похвала?
— Не привыкайте.
Гудрун коротко усмехнулась.
На миг дом снова стал живым.
Потом дверь распахнулась.
Вошёл воин с нижнего прохода. Лицо в снегу, кровь на бороде.
— Ярл!
Эйрик повернулся.
— Говори.
— Чужие отступили от берега. Не ушли. Встали у скал. Один корабль снялся к малой воде.
Свейн, вошедший следом, побледнел.
— К малой воде можно подойти только тем, кто знает проход.