Орм поморщился.
— Жертва нужна была.
Гудрун шагнула вперёд.
— Для кого?
— Для дома.
— Дом — это дети, которые будут есть меньше из-за твоей жертвы. Дом — это старики, которым я буду разбавлять похлёбку водой. Дом — это раненые, которым Вара велит давать бульон, а я буду считать кости. Ты сжёг не дерево. Ты сжёг рты.
Орм молчал.
Потому что на это не было красивого ответа.
У двери раздался голос Хравна:
— Она говорит как хозяйка, но забывает: дом без богов — пустая крыша.
Я резко повернуть голову не могла, но краем глаза увидела его.
Хравн стоял в проходе.
Без пут.
Лицо бледное, губа разбита, плащ накинут криво. Двое его людей были рядом. Один раненый. Один с ножом.
Вот почему Орм вошёл так глубоко.
Не один.
Хравн открыл ему дом.
— Снова вы, — сказала я. — У вас талант появляться в худшие моменты.
— Потому что худшие моменты требуют правды.
— Нет. Просто вы на них живёте.
Хравн посмотрел на людей.
— Видите? Дом идёт к гибели. Склад горел. Наследника похитили. Брат поднялся на брата. Чужие корабли стоят у воды. И всё началось, когда Лив вернулась из смерти с чужим голосом.
Несколько человек дрогнули.
Я почувствовала.
Даже сейчас.
Даже после Хельги, красной ткани, Арни, письма Рагнхильд, пожара, стрелы, Бьёрна.
Страх не умирает от одного доказательства.
Он просто притворяется слабым и ждёт темноты.
Хравн сделал шаг.
— Отдайте её богам. Отдайте мальчика тем, кто сохранит волчью кровь. И дом переживёт зиму.
Эйрик поднял меч.
— Ещё шаг — и ты не договоришь.
— Убьёшь годи при людях? После того как ведьма встала между тобой и твоим сыном?
— Нет, — сказала Фрейдис.
Все повернулись.
Она стояла у двери, где держали женщин с детьми. Лицо её было серым от горя, но глаза сухие. Рядом Олав.
— Нет, — повторила она. — Мой сын умер не из-за Вары. Мой сын умер, потому что я слишком долго слушала тебя.
Хравн напрягся.
— Горе снова говорит твоим ртом.
— Да, — сказала Фрейдис. — И теперь оно говорит правду.
Олав вышел рядом с ней.
— Я бросил камень в её дверь. Хотел верить, что если ведьма умрёт, мой мальчик не умер зря. Но он умер. А Хельга жива. Хальвдан жив. Бьёрн лежит и дышит. Это её руки.
— Руки ведьмы могут лечить, чтобы потом…
— Хватит, — сказала Тора.
Старая знахарка вышла из-за стола.
Маленькая, сгорбленная, с ножом для ткани в руке.
— Хватит прятать свою ложь за моим ремеслом, Хравн. Я боялась. Я молчала. Но я знаю запах горького корня. Я знаю, что Рагнхильд умерла не от моей чаши. Я знаю, что Лив не лгала.
Хравн посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты старая женщина, испуганная собственной виной.
— Да, — сказала Тора. — Но даже испуганная старая женщина может сказать: ты убийца.
Дом вдохнул.
Орм дёрнул меня назад.
— Молчать! Все молчать! Мальчика сюда!
Хальвдан попытался встать.
— Не смей, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
И впервые не послушался.
Он сел.
Медленно. Бледный, дрожащий, в шерстяных носках, с перевязанной головой. Совсем не похожий на будущего ярла из песен. Просто мальчик, который слишком устал бояться.
— Я слышал дядю Асгейра, — сказал он.
Голос слабый.
Но дом услышал.
— Он сказал Орму: “Мальчик должен исчезнуть до тумана”. Он сказал, что если волчья кровь слаба, дом выберет другую.
Хравн поднял руку.
— Ребёнок после холода бредит.
— Я не брежу, — сказал Хальвдан. — Я помню. Я помню чашу у мамы. И руку с кольцом. И голос. Ты говорил ей, что боль — это дверь к богам. А она просила воды.
У меня по спине прошёл лед.
Эйрик побледнел.
Хравн застыл.
На этот раз полностью.
Хальвдан дрожал, но говорил:
— Мама сказала Лив: “Не дай ему пить”. Я не понимал. Потом Лив сказала мне то же. А ты сказал отцу, что она ведьма.
Тишина стала такой плотной, что даже Орм перестал дышать мне в ухо.
Вот он.
Голос ребёнка.
Не на тинге.
Не у Камня.
У очага.
Там, где всё началось.
Хравн открыл рот.
Но Аста заговорила раньше.
— Я тоже слышала.
Она вышла из тени у стены.
Маленькая, бледная, с обломком табурета в руке. Трэл. Девушка, которую легко продать, ударить, заставить молчать.
Сегодня она стояла перед Хравном.
— В ночь, когда Хальвдан болел впервые. Я слышала за стеной: “Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”. Тогда я боялась сказать. Теперь не боюсь.
Она боялась.
Я видела, как у неё дрожали губы.