Гудрун повернулась к воинам у стены.
Те переглянулись.
Вот это было плохо.
Очень плохо.
— Где Хравн? — повторил Эйрик.
Один из воинов побледнел.
— Он был связан у дальней кладовой. После Орма… мы думали…
— Что думали?
— Он исчез.
Тишина.
Даже Асгейр открыл глаза.
— Я же сказал, — прошептал он. — Он за себя.
Эйрик схватил меч.
Бьёрн попытался подняться.
— Лежать! — заорали мы с Торой одновременно.
Бьёрн рухнул обратно, ругаясь.
Эйрик посмотрел на меня.
— Останься здесь.
И тут же добавил:
— Пожалуйста.
Я устала так сильно, что почти не почувствовала удивления.
Почти.
— Я и так никуда не дойду быстро, — сказала я. — Но если Хравн придёт сюда…
— Не дойдёт.
— Вы обещали не обещать того, что не контролируете.
Он кивнул.
— Тогда скажу иначе. Я сделаю всё, чтобы он не дошёл.
Вот это было честно.
И страшно.
Он вышел.
С ним Свейн, Коль, двое воинов Хакона.
Дом снова стал моим.
На полу лежал Асгейр. На столе — Бьёрн. На лавке — Хальвдан. У двери — Ингрид и Хакон. У очага — Гудрун с ключами, Аста с ножом, Руна со светом, Тора с чашей горького отвара.
И где-то в темноте ходил Хравн.
Человек, который больше не имел толпы, но всё ещё имел язык, ножи и страх.
Асгейр вдруг тихо сказал:
— Вара.
— Что?
— Я не хотел, чтобы мальчик умер.
Я посмотрела на него.
Он был бледен, слаб, почти раздавлен болью. И всё равно пытался оставить себе хоть кусок оправдания.
— Но был готов, если понадобится.
Он молчал.
— Вот поэтому вы хуже Орма, — сказала я. — Он хотя бы знает, что держит нож. А вы называете нож необходимостью.
Асгейр закрыл глаза.
На этот раз, кажется, от стыда.
Или от потери крови.
Не знаю, что редче.
У задней стены раздался грохот.
Не дверь.
Что-то упало.
Гудрун сразу повернулась.
— Склад.
Снаружи кто-то закричал.
Потом второй голос:
— Огонь у старого хода!
Я вскочила слишком быстро. Мир качнулся. Ингрид подхватила меня под локоть.
— Не геройствуй.
— Поздно для профилактики.
Через щель у двери потянуло дымом.
Опять.
Горьким.
Смоляным.
Хравн не шёл к нам с ножом.
Он снова выбрал огонь.
Тора вдруг побледнела так, что стала старше на двадцать лет.
— Береста.
Гудрун выругалась.
Красная ткань и письмо Рагнхильд были спрятаны под её сундуком.
В части дома, куда теперь тянуло дымом.
Я посмотрела на Асгейра.
Он лежал, едва живой.
На Хальвдана.
Он спал.
На Бьёрна.
Он дышал.
На дым.
На дверь.
На прошлое Лив и Рагнхильд, которое снова пытались сжечь.
И поняла: север никогда не даёт выбирать между хорошим и плохим.
Только между двумя ранами.
— Руна, — сказала я. — Сидишь у Хальвдана и не отходишь.
— Но…
— Это приказ лекарки.
Она кивнула.
Гудрун уже шла к дыму.
— Я с тобой, — сказала я.
— Ты еле стоишь.
— Зато знаю, что нельзя хватать старую бересту мокрыми руками.
Гудрун посмотрела на меня.
И впервые не стала спорить.
Мы побежали к задней части дома.
За спиной Асгейр хрипло прошептал:
— Он сожжёт не письмо.
Я остановилась.
— Что?
Асгейр открыл глаза.
В них был ужас.
— Хравн знает про курган. Он сожжёт путь.
У меня похолодело всё внутри.
Курган.
Путь домой.
Пророчество.
Женщина без рода.
За дверью снова крикнули:
— Огонь!
И в этот раз дым пах не складом.
Он пах старой землёй, смолой и чем-то горьким, как память Лив.
Глава 42. Цена предательства
Дым тянулся из задней части дома.
Не густой, не чёрный, как от склада.
Тоньше.
Хитрее.
Так дымит не большой пожар, а что-то спрятанное: сухая смола, старые тряпки, дерево, которое подожгли не ради пламени, а ради того, чтобы все побежали не туда.
Гудрун шла первой.
Не бежала. Именно шла — быстро, тяжело, с ключами у пояса и лицом женщины, которая уже мысленно посчитала, сколько всего в её доме сегодня пытались сжечь.
Я шла за ней и старалась не кашлять.
Получалось плохо.
Каждый вдох резал горло. Рука под повязкой пульсировала. Ноги были ватные. Голова странно плавала, будто я опять стояла у ледяной воды в первый день и пыталась доказать миру, что меня не надо топить.
Очень смешно, Вара.
Теперь тебя не топят.
Теперь тебя жарят, режут, таскают по снегу и проверяют на моральную пригодность.