Эти слова попали слишком точно.
Я сжала пальцы.
— Кто вам рассказал о пророчестве?
Хравн посмотрел на старые камни.
— Я слышал его от матери моей матери. Она была при смерти, когда сказала: когда волчья кровь начнёт гаснуть, придёт женщина без рода. Она принесёт смерть старому дому и жизнь новому.
— И вы решили, что лучше убить всех женщин без рода заранее?
— Я решил, что дом надо защитить.
— От Рагнхильд?
Его лицо изменилось.
Совсем чуть-чуть.
— Рагнхильд была южной кровью.
— Она была женой ярла.
— Она слушала чужих. Писала письма. Хотела отдать голос Волчьего дома на южный берег.
— Она хотела защитить сына.
— Она хотела ослабить власть богов в доме.
Вот оно.
Не безумие.
Не “зло ради зла”.
Власть.
Страх потерять место у очага, где каждое слово жреца становилось законом.
— А Лив? — спросила я. — Она тоже ослабляла богов?
— Лив была доказательством, которое слишком громко дышало.
Мне стало холодно.
Сигрун тихо выдохнула:
— Ты убил её?
Хравн посмотрел на неё.
— Нет. Люди сами привели её к воде. Я только дал им слова.
От этого стало хуже.
Иногда нож хотя бы честен.
Слова могут убивать так, что рука остаётся чистой.
— Хальвдан? — спросила я. — Его болезнь тоже была словами?
Хравн молчал.
— Горький корень? Чужая чаша? Чтобы мальчик ослаб? Чтобы Асгейр стал ближе к власти?
Он усмехнулся.
— Асгейр думал, что я служу его желанию. Молодые мужчины всегда думают, что старые страхи можно держать на поводке.
— А вы думали, что держите Асгейра.
— Я держал дом.
— Нет, — сказала Гудрун. — Ты держал горло дома и называл это заботой.
Хравн впервые посмотрел на неё по-настоящему.
— Ты, ключница, должна понимать. Иногда один рот надо закрыть, чтобы остальные пережили зиму.
— Я считаю зерно, не жизни.
— Ложь. Ты всю жизнь выбираешь, кому дать больше, кому меньше. Ты просто не называешь это жертвой.
Гудрун побледнела.
Хороший удар.
Подлый.
Но хороший.
Я встала между ними.
— Не слушайте.
— Почему? — тихо спросила Гудрун. — Он знает, куда бить.
— Потому что бьёт тем, что у вас болит. Это не значит, что он прав.
Хравн поднял факел выше.
— Посмотри на себя, Вара. Ты учишь их словам, которые сама не можешь выдержать. Ты спасла Асгейра — и теперь его люди режут твоих. Ты спасла врага — и дала ему ещё один вдох для лжи. Ты лечишь всех, потому что боишься выбрать. Это не милость. Это слабость.
Я хотела ответить сразу.
Не смогла.
Потому что внутри что-то дрогнуло.
Да.
Я боялась выбирать.
Боялась стать той, кто решает, кому можно жить. Боялась снова увидеть лицо ребёнка, которого не смогла спасти. Боялась, что однажды моя злость станет сильнее рук.
Хравн увидел.
Улыбнулся.
— Вот она. Правда.
— Нет, — сказала Сигрун.
Она вышла вперёд.
— Правда в том, что она спасла даже тех, кто не стоил её крови. А ты убивал тех, кто мешал твоему голосу.
Хравн резко повернулся к ней.
И в этот момент из-за камней вышел мужчина.
Не Орм.
Один из людей Хравна. С ножом.
Я заметила поздно.
Сигрун — нет.
Гудрун вскрикнула.
Мужчина бросился на Сигрун сбоку. Я рванулась, но тело не успело. Всё было слишком медленно и слишком быстро одновременно.
Сигрун развернулась, приняла удар на предплечье, нож скользнул по коже. Она ударила нападавшего коленом, потом рукоятью своего ножа в лицо. Тот пошатнулся.
Гудрун ударила его железным ключом по виску.
Звук был глухой.
Мужчина рухнул в снег.
Я уставилась на Гудрун.
Она посмотрела на ключ в руке.
— Всегда говорила, что железо полезно.
Я бы рассмеялась.
Если бы Хравн не побежал к кургану.
Он не уходил от нас.
Он рванул к самому старому камню, где огонь уже почти добрался до сухой полости под корнями. Там, под камнем, чернела щель. Я видела её раньше? Нет. Или Лив видела. Не знаю.
— Он что-то там прячет! — крикнула Сигрун.
Я побежала.
Вернее, попыталась.
Мир качнулся. Ноги не слушались. Горло горело. Но я всё равно двигалась.
Хравн опустил факел к щели.
— Если путь нельзя закрыть кровью, его закроет огонь!
Путь.
Слово ударило сильнее, чем дым.
Путь куда?
Домой?
К Лив?
К тому месту, откуда меня выдернуло?
Я бросилась к нему всем телом.
Не красиво.