Не героически.
Просто врезалась в бок старого жреца, и мы оба рухнули в снег у камня. Факел выпал, прокатился к корням. Огонь лизнул сухой мох.
Гудрун подбежала и накрыла факел мокрым плащом.
Дым ударил вверх.
Хравн схватил меня за горло.
Для старика он был сильным.
Или я была уже почти пустая.
— Ты не должна была прийти, — прошипел он. — Ни в этот дом. Ни в это тело. Ни к нему.
— К кому? — прохрипела я.
Он сжал сильнее.
Перед глазами поплыли красные пятна.
— К волку.
Эйрик.
Я ударила его по руке, но сил было мало. Слишком мало.
Потом Хравн вдруг дёрнулся.
Сзади к нему вцепилась Сигрун. Нож у его горла.
— Отпусти.
Он не отпустил.
Сигрун резанула.
Не глубоко.
Достаточно.
Кровь выступила на шее Хравна тонкой линией.
Он разжал пальцы.
Я отвалилась в снег, кашляя так, что казалось — лёгкие сейчас останутся на земле.
Гудрун опустилась рядом.
— Жива?
— Уже надоело отвечать на этот вопрос.
— Значит, да.
Хравна связали его же поясом.
Очень грубо.
Сигрун делала узлы. Молча. У неё на рукаве темнела кровь.
— Рука, — сказала я.
— Потом.
— Ненавижу это слово.
— А я начинаю понимать, почему ты всех бесишь.
Хравн на снегу вдруг рассмеялся.
Не громко.
Сухо.
— Вы думаете, победили? Рагнар уже у берега. Асгейр открыл ему путь. Хакон считает зерно. Эйрик считает мёртвых. А ты, Вара, считаешь вдохи. Никто из вас не видит, что дом уже стал новым. Старый умер.
— Тогда зачем вы всё ещё пытаетесь его сжечь? — спросила я.
Он замолчал.
И это было лучше ответа.
Гудрун подошла к старому камню.
Мох вокруг был обуглен. Сухие корни дымились. Под ними открылась щель — не глубокая, но ровная. Человек делал. Не природа.
Сигрун посветила факелом, который чудом не погас полностью.
Внутри лежала маленькая костяная пластина.
Почерневшая по краям.
С вырезанной руной.
И красной нитью, обмотанной вокруг.
У меня остановилось дыхание.
— Не трогай, — сказала Гудрун.
— Я знаю.
Но рука уже тянулась.
Не моя.
Тела.
Памяти Лив.
Я взяла пластину через край своей сухой ткани.
И мир провалился.
Не полностью.
Не как сон.
Как удар.
Снег.
Лив на коленях у кургана.
Рагнхильд шепчет: “Если она придёт — не бойся её”.
Лив плачет: “Кто?”
Голос старой женщины, не Рагнхильд, не Торы, другой, глубокий, будто из земли:
“Та, что будет помнить чужую смерть и всё равно лечить”.
Потом вода.
Лёд.
Чьи-то руки, которые не дают всплыть.
Голос Хравна:
“Боги приняли”.
И вдруг — свет.
Далёкий.
Тёплый.
Не от факела.
Не от очага.
Белый, ровный, как в больничном коридоре.
Запах дождя.
Асфальт.
Мамин голос в телефоне:
“Варя, перезвони мне”.
Я отдёрнула руку.
Пластина упала в снег.
— Вара! — крикнула Гудрун.
Я сидела на земле и не могла вдохнуть.
Не от дыма.
От того, что на миг мой мир оказался рядом.
Не воспоминанием.
Дверью.
Сигрун подняла пластину, уже через ткань.
— Что это?
Я смотрела на красную нить.
На руну.
На щель под камнем.
На Хравна, который тоже смотрел.
И впервые в его глазах был не страх потерять власть.
Страх того, что он не понял пророчество до конца.
— Это не путь, который он хотел сжечь, — сказала я хрипло.
Гудрун нахмурилась.
— А что?
— Ключ.
Слово вышло само.
И от него старый камень будто стал ближе.
Хравн зашептал что-то. Молитву? Проклятие? Неважно.
Снизу, от фьорда, донёсся новый рог.
Наш.
Короткий.
Потом второй.
Потом крик, который ветер донёс обрывком:
— Стена пала!
Гудрун резко повернулась.
— Малая вода.
Сигрун схватила Хравна за ворот.
— Вставай.
— Зачем? — спросил он с кривой улыбкой. — Тащить меня к суду, которого может не быть?
— Нет, — сказала я, поднимаясь с трудом. — Тащить вас к людям, которым вы обещали спасение через страх. Пусть посмотрят, как страх ходит связанным.
Хравн посмотрел на меня.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь спасти этот дом?
Я посмотрела вниз.
Там, в тумане, Волчий дом снова кричал.
Там лежал Хальвдан.
Бьёрн.
Асгейр.
Арни.
Хельга.
Аста.
Руна.
Эйрик.
Все, кого я уже слишком хорошо знала по именам.
— Нет, — сказала я. — Я думаю, что могу успеть к раненым.