Йорунн.
Сигрун.
Гудрун.
Асту.
Даже раненые хрипели своё “нет” от берега и из дома.
Страх был ещё здесь.
Он стоял в тумане, в крови, в сгоревшем корабле, в мёртвом брате у ног ярла.
Но теперь у страха появились ответы.
Эйрик поднялся.
Подошёл к Хравну.
— Хравн Кетильссон, — сказал он громко, чтобы услышали и у берега, и у дома. — Ты убил Рагнхильд. Ты дал слова для смерти Лив. Ты хотел убить моего сына страхом, мою лекарку — толпой, мой дом — огнём. Ты ударил Асгейра, чтобы правда умерла вместе с ним.
Хравн усмехнулся.
— Ты не можешь доказать всё.
Эйрик посмотрел на людей.
— Я могу судить на тинге. И буду. Но до суда ты больше не годи Волчьего дома.
Хравн побледнел.
Вот это ударило сильнее меча.
— Ты не можешь отнять богов.
— Богов — нет. Твой голос от моего очага — да.
Люди молчали.
Потом Гудрун сказала:
— Мой очаг тоже не даст ему места.
Сигрун:
— И мой.
Сольвейг:
— И мой.
Фрейдис:
— И мой.
Один за другим.
Не все.
Но достаточно.
Хравн смотрел на них, и власть уходила с его лица, как вода из пробитого бурдюка.
В этот момент Свейн поднял рог.
Криво, одной рукой.
И протрубил.
Наш звук.
Короткий.
Хриплый.
Живой.
Берег ответил криком.
— Волчий дом!
Сначала мужчины.
Потом женщины.
Потом раненые.
Я стояла на снегу, вся в крови Асгейра, с дымом в горле, с рукой, которая снова начала кровить, и слушала, как дом кричит своё имя.
Не моё.
Не Эйрика.
Своё.
И вдруг поняла: вот как звучит место, которое почти потеряло себя и всё-таки не отдало.
Эйрик подошёл ко мне.
Не близко.
Рядом.
Мы оба смотрели на горящий корабль.
— Ты спасла его, — сказал он.
— Нет.
— Спасла. Просто ненадолго.
Я вытерла руки о снег.
Снег стал красным.
— Ненавижу такие победы.
— Я тоже.
Мы молчали.
Потом он сказал:
— Асгейр был прав в одном.
Я посмотрела на него.
— В чём?
— Если я буду держать тебя, они будут бить по тебе, чтобы сломать меня.
Я очень устала.
Слишком устала для этого разговора. Для любви, свободы, пророчеств, мёртвых братьев и живых страхов.
— Эйрик…
— Не сейчас, — сказал он. — Сейчас ты нужна раненым. А я — берегу.
Я почти улыбнулась.
— Наконец-то разумный мужчина.
— Не привыкай.
— Эту фразу у вас в доме выдают вместе с ключами?
Он впервые за всю ночь почти улыбнулся.
Почти.
Потом повернулся к воде.
— Связать Хравна. Орма — отдельно. Мёртвых собрать. Раненых — к Варе. Никто не трогает пленников без моего слова. Хакон!
Хакон подошёл.
Усталый, злой, в крови, но живой.
— Твои люди будут стоять с моими до рассвета.
— Это приказ?
— Это предложение для тех, кто хочет дожить до утра.
Хакон посмотрел на дочь.
Ингрид стояла у тропы с луком в руках. Неумело, но крепко.
— Мои люди останутся, — сказал он.
Не союз ещё.
Но уже не чужие.
С моря донёсся последний треск. Горящий корабль Рагнара осел на камни. Пламя поднялось выше и вдруг стало похоже на огромный факел, поставленный посреди чёрной воды.
Северная ночь смотрела на нас открытыми глазами.
Я повернулась к дому.
Там были раненые.
Бьёрн.
Хальвдан.
Сколль.
Арни.
Хельга.
Все, кто ещё дышал и кому было всё равно, сколько предателей умерло, если у них снова откроется кровь.
Я сделала шаг и покачнулась.
Эйрик поймал меня за локоть.
Осторожно.
Спросить уже не успел.
Я сама кивнула.
— Можно.
Он поддержал.
Не потащил.
Не взял на руки.
Просто дал мне дойти.
На полпути к дому нас догнала Руна.
Лицо у неё было мокрое от снега и слёз.
— Бьёрн проснулся, — выпалила она. — Сказал, если ты не придёшь, он сам встанет и умрёт назло.
— Очень в его стиле.
— И Хальвдан спрашивал…
Она запнулась.
— Что?
Руна посмотрела на Эйрика.
Потом на меня.
— Он спрашивал, закончилась ли ночь.
Я посмотрела на небо.
Оно ещё было тёмным.
Но у края фьорда, за дымом, снегом и туманом, начинала сереть тонкая полоска.
Рассвет.
Настоящий.
Не обещанный Хравном.
Не отсроченный Эйриком.
Просто рассвет, до которого мы всё-таки дожили.
— Нет, — сказала я. — Но она уже проигрывает.
И пошла к дому.
Потому что победа у фьорда ещё не означала жизнь.
Жизнь надо было снова и снова удерживать руками.