Он подошёл к Эйрику.
— Мои корабли оставят зерно.
Эйрик посмотрел на него.
— В обмен?
— В обмен на будущие переговоры. Не брак. Не сейчас. Переговоры.
Ингрид стояла у двери, руки сложены перед собой, подбородок поднят. Она не смотрела на меня, но я знала: это её победа.
Не мягкая.
Не женская, как сказали бы некоторые мужчины.
Просто победа.
Гудрун, услышав про зерно, впервые за весь день закрыла глаза.
— Значит, старики доживут до весны, — сказала она.
Никто не ответил.
Потому что после такой ночи даже хорошая новость звучала как рана, которая ещё не начала болеть.
Я дождалась, когда солнце опустится за скалы.
Не потому что стало легче.
Потому что обещала себе: когда все доживут до вечера, пойду к кургану.
Теперь вечер пришёл.
И страшнее всего было не то, что я могла найти там путь домой.
А то, что часть меня хотела не идти.
Я стояла у лечебной кладовой и смотрела на ключи в ладони. Один — от кладовой. Второй — от малого сундука. Железо нагрелось от кожи. Чужой мир оставил в моей руке вполне настоящий вес.
— Ты всё-таки идёшь, — сказала Тора за спиной.
Я не обернулась.
— Да.
— Одна?
— Хотела.
— Глупо.
— Знаю.
— Но пойдёшь одна?
— Наверное.
Она подошла ближе, опираясь на палку.
— Возьми хотя бы нож.
— У меня есть.
— И плащ.
— Есть.
— И разум.
Я посмотрела на неё.
— А вот с этим сложнее.
Тора фыркнула.
— Да уж.
Она протянула мне маленький мешочек.
— Что это?
— Травы. Если опять начнёшь падать, нюхни. Если станет хуже — не нюхай.
— Очень точная инструкция.
— Я старая, а не писец.
Я взяла мешочек.
— Спасибо.
Тора замолчала.
Потом сказала:
— Если увидишь Лив… скажи ей, что я была трусихой.
— Она знает.
Старая знахарка сжала губы.
— И что жалею.
— Это тоже знает.
— Ты теперь говоришь за мёртвых?
— Нет. Просто иногда живые слышат слишком поздно.
Тора кивнула.
Медленно.
— Тогда иди.
У дверей меня догнала Аста.
Конечно.
— Я с тобой.
— Нет.
— Да.
— Аста.
Она смотрела упрямо.
Так, как смотрят люди, которые только начали понимать, что слово “нет” можно не только слышать, но и говорить.
— Если это дорога домой, ты не должна идти одна.
— Откуда ты знаешь?
— У тебя лицо такое. Как у человека, который уже прощается, но ещё не сказал.
Я отвернулась.
Плохая привычка — заводить рядом людей, которые слишком хорошо тебя видят.
— Я вернусь.
— Это обещание?
Я помолчала.
— Я постараюсь.
Аста покачала головой.
— Ненавижу твои честные ответы.
— Я тоже.
За стеной фыркнул Сколль.
Мы обе повернулись.
Пёс стоял у прохода.
Перевязанный, хромой, злой. Руна держала его за ошейник двумя руками и явно проигрывала.
— Он хочет идти, — сказала она.
— Он ранен.
Сколль сделал шаг.
Руна поехала следом по полу.
— Я вижу.
— Нет, — сказала я псу.
Он посмотрел на меня.
Потом на дверь.
Потом снова на меня.
Очень выразительно.
— У меня сегодня все пациенты нарушают режим, — сказала я.
Руна отпустила ошейник.
— Он не даст тебе пропасть.
— А ты?
— Я останусь. Хальвдан проснётся и спросит, где ты.
Вот это ударило точно.
Я присела перед Руной.
— Скажешь ему, что я пошла проверить одну старую вещь.
— А если он спросит, вернёшься ли?
— Скажешь, что я очень стараюсь не врать детям.
Руна нахмурилась.
— Это плохой ответ.
— Знаю.
Она вдруг обняла меня.
Быстро.
Крепко.
Потом убежала, будто сама испугалась.
Аста вытерла глаза рукавом.
— Я всё равно иду.
— Конечно.
Мы вышли втроём.
Я, Аста и хромой пёс, которому никто не объяснил, что героизм противопоказан после швов.
Снег к вечеру стал плотнее. Небо было низким, серо-синим. Фьорд лежал внизу тёмный, с чёрным остовом сгоревшего корабля на камнях. Над Волчьим домом поднимался дым — обычный, очажный. После всего, что горело ночью, этот дым казался почти чудом.
Курган Храфнхильд встретил нас тишиной.
Огонь у старых камней погас. Мох почернел. Под корнями всё ещё пахло дымом, смолой и горькой травой. Камень, где Хравн пытался сжечь щель, стоял чёрный, треснувший по краю.
Я достала костяную пластину.
Она лежала в ткани, маленькая, тёплая от моей руки. Красная нить вокруг руны потемнела, но не сгорела.