Аста стояла рядом и не спрашивала.
За это я была ей благодарна.
Я положила пластину в щель под камнем.
Сначала ничего не произошло.
Просто камень.
Снег.
Ветер.
Пёс, который тихо сопел у моей ноги.
Я даже успела подумать: ну конечно. Ночь, дым, травма головы, усталость, кислородное голодание после пожара — отличный набор для видений. Может, никакой двери нет. Может, я просто женщина, которую занесло в IX век, и теперь она ищет мистику в старой кости, потому что иначе совсем страшно.
Потом красная нить светло вспыхнула.
Не огнём.
Светом.
Тихим.
Ровным.
Белым.
Как лампа в больничном коридоре.
У меня подкосились ноги.
Аста схватила меня за локоть.
— Вара?
Я не ответила.
Потому что услышала звук.
Не ветер.
Не море.
Телефон.
Короткая вибрация где-то очень далеко.
Потом голос.
Мамин.
— Варя? Господи, Варя, возьми трубку…
Я закрыла рот рукой.
Нет.
Нет, только не это.
Перед глазами поплыл не курган.
Дождь по стеклу машины.
Мокрый асфальт.
Жёлтый свет фонаря.
Мой рюкзак на сиденье.
Телефон, светящийся в темноте.
“Мама”.
Я сделала шаг вперёд.
Свет под камнем стал ярче.
И вдруг мир разделился.
Слева — север.
Снег, фьорд, дым Волчьего дома, Аста, Сколль, холод, кровь, люди, которые звали меня лекаркой.
Справа — дом.
Мой дом.
Не этот.
Настоящий.
Квартира с облупленной кружкой у раковины, запах кофе, форма скорой на стуле, голос матери, дождь, асфальт, возможность открыть кран и получить горячую воду, больницы, антибиотики, электричество, мир, где меня не ведут к воде за слова.
Я заплакала.
Беззвучно.
Аста только крепче сжала мою руку.
— Это твой мир? — прошептала она.
Я кивнула.
— Он зовёт?
— Да.
— Ты можешь уйти?
Я смотрела на свет.
Белый, ровный, невозможный.
Костяная пластина дрожала в щели. На ней проступали линии — не руны, не буквы. Или и то и другое. Я не умела читать, но смысл пришёл сам, как чужая память Лив:
“Когда старая кровь будет названа, а новая — выбрана, дверь услышит женщину без рода”.
Женщину без рода.
Меня.
Нет.
Уже не только.
Вара из Волчьего дома.
Я рассмеялась сквозь слёзы.
— Вот теперь поздно, — прошептала я.
Аста испуганно посмотрела на меня.
— Что?
— Раньше надо было открываться. Когда меня били. Когда связывали. Когда я спала в холодной пристройке. Когда я хотела домой так сильно, что готова была идти по снегу босиком.
— А теперь?
Я посмотрела вниз.
На Волчий дом.
В окне большого зала дрожал свет очага. Там Хальвдан мог проснуться и спросить, вернулась ли я. Там Гудрун считала зерно. Руна держала Сколля за режим. Тора ворчала над травами. Ингрид спорила с Хаконом. Бьёрн наверняка пытался встать. Эйрик…
Эйрик.
Он не пошёл за мной.
Не остановил.
Не спросил, можно ли рядом.
Потому что понял: этот путь должен быть моим.
И от этого хотелось вернуться к нему сильнее, чем если бы он держал меня за руку.
— Теперь я не знаю, — сказала я.
Аста долго молчала.
Потом спросила:
— Там у тебя кто-то есть?
— Мама.
Слово вышло почти детским.
— Она ждёт?
Я закрыла глаза.
Мамин голос всё ещё звучал в белом свете.
“Варя, перезвони мне”.
— Да.
— Тогда почему ты плачешь так, будто тебя не ждут?
Я посмотрела на неё.
Аста была совсем юной. Девушка, которую здесь продавали бы, передавали, заставляли молчать. И всё же она смотрела на меня так прямо, будто понимала свободу лучше всех.
— Потому что здесь тоже ждут, — сказала я.
Она не улыбнулась.
Только кивнула.
— Тогда это больно.
— Очень.
— Ты уйдёшь сейчас?
Я посмотрела на свет.
Он не исчезал.
Но и не тянул.
Не хватал.
Не требовал.
Просто был.
Дверь.
Не петля.
Не приказ.
Возможность.
Я вдруг поняла, что именно это и было самым страшным.
Раньше я не выбирала. Меня бросило. Связало. Оставило. Назвало. Осудило. Использовало.
Теперь впервые никто не толкал.
Даже мир.
— Нет, — сказала я.
Аста вдохнула резко.
— Нет?
— Не сейчас.
Свет дрогнул.
Не погас.
Просто стал тише.
Как будто услышал.
Я осторожно достала пластину. Красная нить больше не светилась, но под пальцами оставалась тёплой.