— Дверь закроется? — спросила Аста.
— Не знаю.
— Ты не боишься?
Я рассмеялась.
— До ужаса.
— Тогда почему?
Я посмотрела на Волчий дом.
— Потому что у меня там раненые.
Аста фыркнула сквозь слёзы.
— Это худшая причина остаться в мире.
— Зато честная.
— А настоящая?
Я сжала пластину.
Настоящая стояла у Камня утром и говорила: свободна.
Настоящая спала у стены с деревянным ножом.
Настоящая носила воду, спорила, ворчала, считала зерно, шила пса, резала ткань, держала дом, который когда-то бросал в меня камни.
— Потому что я хочу сама решить, когда уйти, — сказала я. — Не в страхе. Не от воды. Не от боли. Не потому, что здесь плохо. А когда пойму, что выбираю не побег.
Аста смотрела на меня долго.
Потом кивнула.
— Это сложно.
— Очень.
— Свобода утомительная.
— Наконец-то кто-то сказал правду.
Сколль тихо толкнул меня носом в бок.
— Идём? — спросила Аста.
Я ещё раз посмотрела на щель под камнем.
Белого света уже не было.
Только снег.
Старая земля.
Курган женщины, которую боялись и помнили.
— Идём.
Мы повернули обратно.
На половине тропы я увидела Эйрика.
Он стоял у камня, не поднимаясь выше. Как будто сам провёл для себя границу и не перешёл.
В руках — плащ.
Не меч.
Плащ.
— Ты давно здесь? — спросила я.
— Достаточно.
— Слышал?
— Не всё.
— Но главное?
Он посмотрел на меня.
— Ты можешь уйти.
Я кивнула.
Слова застряли в горле.
— Да.
Он не подошёл.
Не взял за руку.
Не сказал “останься”.
Просто стоял на снегу, и от этого было хуже, чем от любого приказа.
— И не ушла, — сказал он.
— Не сейчас.
Он закрыл глаза.
Не от радости.
От облегчения, которое было почти болью.
— Это не обещание? — спросил он.
Я улыбнулась слабо.
— Нет.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Обещания, данные из жалости или усталости, плохо держатся.
— Вы стали подозрительно разумным.
— Не привыкай.
— Уже привыкла к этой фразе.
Он протянул плащ.
— Ты замёрзла.
Я посмотрела на него.
— Это забота или попытка укутать свободную женщину без согласия?
Он остановил руку.
— Можно?
Я шагнула ближе сама.
— Можно.
Он накинул плащ мне на плечи.
Осторожно.
Так, будто теперь любое прикосновение должно было помнить утренний тинг.
Мы пошли к дому рядом.
Аста впереди, со Сколлем, который хромал гордо и всем видом показывал, что именно он отвечает за безопасность всей этой нелепой процессии.
Некоторое время мы молчали.
Потом Эйрик сказал:
— Я хочу, чтобы ты осталась.
Я остановилась.
Он тоже.
— Ты сказал, что не будешь просить.
— Я не прошу. Я говорю правду.
Сердце ударило больно.
— А если я однажды уйду?
Он смотрел на дом.
Не на меня.
Наверное, так было легче сказать честно.
— Буду ждать, что ты выбрала это не из страха.
— И всё?
— Нет.
— А что ещё?
Он повернулся ко мне.
— Буду злиться на мир. На богов. На камни. На себя. Возможно, на тебя. Но не удержу.
Я выдохнула.
Почему-то именно это было ближе к любви, чем любые клятвы.
— Я тоже хочу остаться, — сказала я.
Он замер.
— Сейчас, — добавила я. — Сегодня. До завтра. До тех пор, пока сама не пойму иначе.
— Этого достаточно.
— Вам?
— Мне придётся научиться.
Я почти рассмеялась.
Потом внизу, у Волчьего дома, открылась дверь.
На пороге стоял Хальвдан.
В шерстяном плаще, босой.
Конечно босой.
Рядом Руна махала руками, явно пытаясь объяснить ему, что все взрослые сейчас умрут от его упрямства.
— Я его убью, — сказала я.
Эйрик посмотрел вниз.
— Он наследник.
— Он пациент.
— Тогда убьёшь ты.
— Справедливо.
Хальвдан увидел нас и поднял руку.
Не закричал.
Просто поднял.
Я подняла руку в ответ.
И вдруг поняла, что плачу снова.
Тихо.
Без боли.
Или с болью, но другой.
Север наконец отпустил меня.
Не водой.
Не судом.
Не милостью ярла.
А дверью, которая открылась и не стала тянуть.
И именно в этот миг я поняла, что больше не знаю, куда возвращаться.
Потому что один дом звал меня голосом матери из белого света.
А другой стоял внизу, дымил очагом, ругался, кашлял, держался на перевязках и упрямстве — и ждал меня по имени.
Я сжала ключи в одной руке.