Костяную пластину — в другой.
И пошла вниз.
Эпилог. Между двумя мирами
К зимнему солнцевороту Волчий дом научился говорить тише.
Не потому что стало спокойно.
Просто после такой ночи люди начинали понимать цену громких слов.
Хравна держали в холодной пристройке.
Той самой, где когда-то держали меня.
Я узнала об этом не сразу. Сначала Гудрун сказала, что “старому ворону выделили место без очага”. Потом Аста, не выдержав, прошептала:
— Его посадили туда, где была ты.
Я хотела почувствовать торжество.
Не получилось.
Было только странное, тяжёлое удовлетворение. Как после вскрытия гнойной раны: плохо пахнет, больно, неприятно, но иначе человек умер бы.
Орма держали отдельно, у кузницы, под присмотром Коля и двух воинов.
— Почему у кузницы? — спросила я.
Коль пожал плечами.
— Там железа много.
— Для устрашения?
— Для удобства.
Я решила не уточнять.
Суд должен был пройти, когда раненые смогут стоять, а мёртвых похоронят как следует. Эйрик не хотел быстрой расправы. Не теперь. Не после слов Рагнхильд. Не после смерти Асгейра. Правда, добытая кровью, не должна была снова стать просто местью.
Дом чинили.
Сначала стены. Потом склад. Потом доверие.
Последнее шло хуже всего.
У склада теперь всегда стояла Гудрун. Не физически — она не могла стоять там весь день, хотя, кажется, очень хотела. Но даже когда её не было, люди оглядывались на дверь, будто слышали её голос:
“Не тащи мокрое зерно к сухому, идиот”.
Зерна осталось меньше, чем нужно. Но Хакон сдержал слово. Его люди перенесли мешки с кораблей, и Гудрун принимала каждый так, будто взвешивала не зерно, а чужую честность.
Ингрид осталась.
Не как невеста.
Не как заложница.
Как дочь Хакона, которая “должна следить за выполнением условий помощи”.
Так она сказала.
Гудрун потом сказала иначе:
— Девка решила посмотреть, можно ли построить себе место без брачного ложа.
— Вы ей сочувствуете? — спросила я.
— Не говори глупостей. Я ей завидую. В моё время женщины такие вещи делали молча.
Ингрид услышала.
Сделала вид, что нет.
Потом принесла мне ещё три полосы своего тонкого полотна для перевязок.
— Это последнее, — сказала она.
— Вы говорили так четыре раза назад.
— Значит, у меня талант к лжи ради пользы.
— Осторожнее. В этом доме за такие таланты недавно начали связывать.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Я не Хравн.
— Знаю.
— И не твоя подруга.
— Это тоже.
— Хорошо.
После этого она осталась помогать Руне кипятить ткань.
Руна теперь ходила за мной хвостом.
Нет, неправильно.
Хвосты обычно молчат.
Руна задавала вопросы.
Много.
Почему гной пахнет плохо. Почему ожог нельзя мазать жиром. Почему у Бьёрна жар, если рана зашита. Почему Сколль притворяется больнее, когда Хальвдан смотрит. Почему люди умирают, если кровь уходит. Почему нельзя просто перелить кровь из одного человека в другого.
На последнем вопросе я зависла так надолго, что Тора сказала:
— Видишь? Даже ведьмы иногда ломаются.
— Я не ломаюсь, — сказала я. — Я думаю, как объяснить так, чтобы она не начала экспериментировать на курах.
Руна оживилась.
— А можно?
— Нет.
Коль, проходивший мимо, остановился.
— Что нет?
— Всё.
— Хорошо.
И ушёл.
Я начинала любить его способ воспитания.
Аста стала держаться иначе.
Не сразу.
Сначала она всё ещё вздрагивала, когда её звали громко. Всё ещё спрашивала разрешения там, где другие просто брали чашу. Всё ещё отходила в сторону, когда в комнату входили свободные мужчины.
Но иногда забывала.
И в эти моменты было видно, какой она могла бы быть, если бы мир не сжимал её с детства в кулак.
Однажды Хальвдан попросил воды, и она сказала ему:
— Сам чашу держи. Ты уже не умираешь.
Все замерли.
Аста побледнела.
Потом Хальвдан взял чашу обеими руками и сказал:
— Хорошо.
Эйрик, сидевший рядом, ничего не сказал.
Только посмотрел на Асту так, что она ещё сильнее побледнела.
Позже он позвал Гудрун.
Потом меня.
Потом Асту.
Она пришла, как на казнь.
Эйрик стоял у очага. В руках у него была маленькая кожаная лента. На ней — медная пластина. Не серебро. Не богатство. Но знак.
— Аста, — сказал он, — Волчий дом должен тебе жизнь моего сына. Не один раз.
Она смотрела в пол.
— Я делала, что велели.