— Нет, — сказал он. — Ты делала больше.
Она подняла глаза.
Очень осторожно.
— Я не могу отменить весь мир, — продолжил Эйрик. — Не сегодня. Но в моём доме ты больше не трэл.
Аста перестала дышать.
Я тоже.
Гудрун смотрела на огонь, будто это всё её не касается. Но ключи на поясе дрожали.
— Ты свободная женщина под защитой Волчьего дома, — сказал Эйрик. — Если захочешь уйти весной — уйдёшь. Если захочешь остаться — Гудрун найдёт тебе работу. И будет ругаться, если сделаешь плохо.
— Буду, — сказала Гудрун.
Аста стояла.
Молчала.
Потом вдруг села прямо на пол.
— У меня ноги, — сказала она.
— Да, — сказала я. — Очень неожиданная реакция.
— Нет. Они… не держат.
Я села рядом.
Она заплакала не сразу.
Сначала коснулась медной пластины. Потом своего горла, будто проверяла, не осталось ли там невидимой верёвки.
А потом уже заплакала.
Громко.
Некрасиво.
Так, как плачут люди, которые слишком долго не имели права даже на это.
Хальвдан потом спросил:
— Теперь Аста может говорить мне, чтобы я сам держал чашу?
— Да, — сказал Эйрик.
Мальчик подумал.
— Тогда свобода утомительная.
Я рассмеялась.
— Я это уже слышала.
Бьёрн выжил.
Это стало отдельной новостью, потому что сам он вел себя так, будто сделал всем одолжение.
— Рана хорошая, — сказал он как-то утром.
— Рана отвратительная, — ответила я.
— Но держит.
— Это не ваша заслуга.
— Моя. Я не умер.
— Технически верно, но раздражает.
Он усмехнулся.
Свейн, сидевший рядом с перевязанным плечом, сказал:
— Если он умрёт теперь, то только от гордости.
— Тогда мы бессильны, — сказала я. — Это неизлечимо.
Хальвдан поправлялся медленнее, чем хотел.
А хотел он, конечно, уже через день выйти к берегу, проверить щиты, допросить Сколля и лично убедиться, что Хравн связан достаточно крепко.
Я запретила всё.
Он обиделся.
— Я наследник.
— Вы пациент.
— Я уже почти здоров.
— “Почти” — это место, где люди делают глупости и снова становятся больными.
Он нахмурился.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что люди всегда делают глупости.
Он посмотрел на Эйрика.
— Отец тоже?
Я решила не вмешиваться.
Эйрик сидел у лавки сына, перебирая ремешок от ножен.
— Особенно я, — сказал он.
Хальвдан долго смотрел на него.
Потом спросил:
— Ты теперь будешь спрашивать?
Эйрик поднял глаза.
— Кого?
— Всех. Вару. Меня. Дом.
В комнате стало тихо.
Гудрун у очага фыркнула, но не вслух.
Эйрик ответил не сразу.
— Буду учиться.
Хальвдан кивнул.
— Медленно?
— Наверное.
— С ошибками?
— Да.
Мальчик вздохнул.
— Тогда Вара будет ругаться.
— Знаю.
Я отвернулась к полке с травами, чтобы они не видели моё лицо.
Позднее, когда Хальвдан уснул, Эйрик подошёл ко мне у кладовой.
Не вошёл сразу.
Постучал.
Очень тихо.
Я посмотрела на дверь.
— Кто там? Если очередной раненый, пусть сначала решит, насколько сильно умирает. У меня очередь.
— Не раненый.
— Это редкость.
Он вошёл.
В руках у него был маленький деревянный ящик.
Новый.
Хорошая работа Коля. Простая, крепкая, с железной скобой.
— Для твоих вещей, — сказал Эйрик.
— У меня уже есть сундук от Гудрун.
— Это не вместо. Это… для того, что не должно лежать среди трав.
Я поняла.
Костяная пластина.
Красная нить.
Письмо Рагнхильд.
Обрывки Лив.
Путь домой.
— Спасибо, — сказала я.
Он поставил ящик на стол.
— Я не спрашивал тебя после кургана.
— О чём?
— Когда откроется путь.
Вот оно.
Я провела пальцами по крышке.
— В ночь солнцеворота он не открылся полностью. Только показал, что может.
— Когда полностью?
Я достала костяную пластину.
С тех пор красная нить иногда теплела сама. Особенно на рассвете и перед тем, как ветер менялся с моря. Я не знала, что это значит. Но в голове после той ночи осталось чувство, не мысль даже: дверь услышала меня. Теперь она будет ждать.
— На следующем зимнем солнцевороте, — сказала я. — Или когда я сама позову. Не знаю точно.
Эйрик молчал.
Я подняла глаза.
— Скажите что-нибудь очень разумное. Мне надо привыкать.
Он почти улыбнулся.
— Я хочу, чтобы ты не звала.
Сердце болезненно сжалось.
— Это не очень разумно.
— Это правда.
— А вторая правда?