— Воду пил? — спросила я.
Тора молчала.
Гудрун ответила:
— Два раза. Плевался.
— Пусть плюётся. Главное — пьёт.
Я поправила подложенную под плечи ткань.
— Так лучше. Не класть ровно.
— Мы не слепые, — буркнула Тора.
— Я заметила.
На этот раз я удержала язык за зубами и не добавила ничего лишнего.
Хальвдан открыл глаза.
Мутные, сонные. Но узнающие.
— Вара?
В доме снова стало слишком тихо.
Не Лив.
Вара.
Я почувствовала на себе взгляд Эйрика раньше, чем увидела его. Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Когда пришёл — не слышала.
Хальвдан попытался подняться.
Я удержала его ладонью.
— Лежать.
— Я лежу.
— Ты пытаешься встать глазами.
Он моргнул. Потом, кажется, понял и чуть улыбнулся.
— Воду, — сказала я.
Гудрун подала чашу. Вода была тёплой. Кипячёной. Я почти растрогалась.
— Маленькими глотками.
Хальвдан поморщился, но пил. Послушно. Серьёзно. Как воин, выполняющий неприятный приказ.
— Молодец, — сказала я.
Он насупился.
— Я не маленький.
— Я помню. Ты страшный северный воин, который умеет открывать засовы.
Гудрун резко посмотрела на меня.
Я осеклась.
Да. Не надо напоминать всем, что наследник вчера сбежал ко мне.
Эйрик подошёл ближе.
— Как он?
— Лучше. Но ему нужен покой. И вода. И меньше дыма.
— Дым в доме всегда, — сказал он.
— Значит, пусть лежит ближе к двери, когда нет сильного холода. Или хотя бы не прямо под дымом.
Тора фыркнула:
— Может, вынесем наследника в снег, раз лекарке дым не нравится?
Я посмотрела на Эйрика, не на неё.
— Я не спорю ради удовольствия. Ему трудно дышать. Дым делает хуже.
Он молчал.
Я уже ждала отказа. Или угрозы. Или привычного “осторожнее, Лив”.
Но Эйрик сказал:
— Гудрун, устроишь.
Гудрун кивнула.
Тора отвернулась так резко, что подвески на её поясе стукнули друг о друга.
По дому снова прошёл шёпот.
Я почувствовала, как меняют направление взгляды. Ещё вчера я была ведьмой у воды. Сегодня ярл приказал кипятить воду и менять место наследнику из-за моих слов.
Не доверие.
Нет.
Но начало опасного вопроса: а если она права?
После осмотра меня вернули в мой угол. Есть дали там же. Не за общим местом, не рядом с женщинами, не у огня. Отдельная деревянная миска с кашей, кусок рыбы и вода.
Миску поставила молодая женщина с веснушками не Аста — другая, светловолосая, круглолицая. Она старалась не касаться моих пальцев.
Я посмотрела на кашу.
Горячая.
Густая.
Настоящая еда.
— Спасибо, — сказала я.
Женщина вздрогнула, будто я прокляла её.
— Мне велели.
— Всё равно спасибо.
Она не ответила и ушла почти бегом.
Я ела медленно. Ложки не было, только деревянная щепка вроде ложки, неудобная и грубая. Каша пахла дымом. Рыба была солёная до слёз. Но после холодной лепёшки и ночи без сна это казалось почти пиром.
Почти.
Потому что сидела я отдельно.
Как заразная.
Как нечистая.
Как та, к кому можно прийти за спасением, но нельзя сесть рядом.
Я смотрела на людей у очага. Женщины пряли, переговаривались, дети дрались за кусок хлеба, старик чинил ремень, воин зевал, прислонившись к стене. Жизнь шла. Неловкая, грубая, дымная.
И в этой жизни мне не было места.
Пока.
Слово появилось само.
Пока.
Я доела кашу и поставила миску рядом.
В этот момент у очага вскрикнули.
Я подняла голову.
Та самая молодая женщина, что приносила мне еду, держала руку прижатой к груди. Между пальцами текла кровь. На полу валялся нож, рядом — рыба, которую она чистила.
Порез был глубокий. Не смертельный, но неприятный. Кровь шла быстро, тёмная, по ладони к запястью.
Я вскочила.
— Прижмите тканью!
Женщина отшатнулась.
— Не подходи!
— У тебя глубокий порез.
— Не трогай меня!
Я остановилась в двух шагах.
Люди повернулись. Тора тоже. Гудрун прищурилась.
— Дай посмотреть, — сказала я спокойнее. — Нужно промыть и перевязать.
Женщина замотала головой. Глаза у неё были круглые от ужаса.
— Лучше гной, чем ведьмин след.
Слова ударили резко.
Не потому что я не ждала.
А потому что в этот раз я уже знала: если она откажется, рука может воспалиться. Если воспалится — будет боль, жар, гной. Может, потеряет пальцы. Может, умрёт, если инфекция пойдёт дальше.
И все равно она боялась меня больше, чем этого.