Я медленно опустила руки.
В доме снова стало тихо.
А кровь капала на пол между нами.
Тёмная. Горячая. Живая.
И я поняла: Хальвдан был только началом.
Настоящая борьба за этот дом начнётся не у постели наследника.
А вот здесь — у очага, где люди скорее сгниют, чем поверят женщине, которую вчера хотели утопить.
Глава 7. Невидимая грязь
Девушку звали Сольвейг.
Я узнала это не сразу. Сначала она была просто той, кто порезал руку и смотрел на меня так, будто я сама вложила нож ей в ладонь. Потом Гудрун рявкнула:
— Сольвейг, перестань трясти рукой! Кровью весь пол зальёшь.
И имя прилипло.
Сольвейг была молодой, круглолицей, с мягкими светлыми волосами, выбившимися из-под платка. Вчера она принесла мне кашу и старалась не коснуться моих пальцев. Сегодня стояла у очага с зажатой ладонью, бледная, злая от страха и окружённая женщинами, которые наперебой советовали всё сразу.
— Паутины приложить.
— Жиром замазать.
— Пусть Тора траву даст.
— Не пускайте ведьму.
Последнее сказали тихо, но я услышала.
Я стояла в своём углу и смотрела на кровь.
Профессиональная часть меня уже оценила: порез глубокий, но не артерия. Если нормально промыть, прижать, перевязать чистым — жить будет, рука тоже, скорее всего. Если замазать грязью, жиром и страхом — через пару дней начнётся всё самое интересное. Покраснение, отёк, гной, жар. А потом они скажут, что это я сглазила.
Сольвейг заметила мой взгляд и прижала руку ещё сильнее.
— Не смотри!
— От того, что я не смотрю, кровь не остановится.
— Я сказала — не трогай!
— Пока и не трогаю.
Гудрун повернулась ко мне. Лицо у неё было недовольное, но не растерянное. Хорошее качество. Растерянность в таких местах хуже глупости.
— Что бы ты сделала?
Женщины зашумели.
Тора, сидевшая у Хальвдана, подняла голову.
— Не надо спрашивать девку о каждом порезе.
Я медленно вдохнула.
Не сорваться. Не унизить Тору. Не наорать на всех сразу.
Очень сложный день.
— Я бы промыла рану чистой водой, — сказала я. — Прижала тканью. Потом перевязала. И смотрела, чтобы не краснело вокруг.
— Она кровит, — сказала Гудрун.
— Поэтому сначала прижать.
— А трава?
— Потом. Если чистая.
Тора резко поднялась.
— Трава не бывает грязной, если её знают руки.
Я посмотрела на её пальцы. Сухие, узловатые, с тёмными пятнами от трав и дыма. Руки человека, который действительно много работал. Много спасал. И, возможно, много ошибался.
— Грязь бывает невидимой, — сказала я.
Вот это было зря.
Сразу.
Потому что дом замолчал так, будто я только что призналась в связи с подземными духами.
Сольвейг побледнела ещё сильнее.
— Невидимой?
— Очень маленькой.
— Силой? — спросила кто-то из женщин.
— Нет.
— Духом?
— Нет.
— Порчей?
— Да нет же!
Я провела рукой по лицу.
Терпение. Господи, дай терпение. Или топор, но лучше терпение.
— Смотрите. Если ножом резали рыбу, на нём остаётся… — я поискала слово, — гниль. Слизь. То, что глаз не всегда видит. Если это попадёт в рану, мясо может начать гнить.
Кто-то сдавленно охнул.
Тора прищурилась.
— Мясо гниёт, когда в нём сидит дурная кровь.
— Иногда дурная кровь появляется после грязного ножа.
— Ты называешь старое знание ложью?
— Я называю грязный нож грязным ножом.
Гудрун резко стукнула ключами по поясу.
— Хватит. Сольвейг, покажи руку Торе.
Сольвейг с облегчением повернулась к старой знахарке.
Вот и всё.
Я могла бы отступить. Сказать себе: не моя проблема. Она отказалась. Я предупредила. Свободный выбор, историческая эпоха, культурный контекст, всё такое.
Только я уже знала, как это бывает.
Сначала человек отказывается.
Потом становится хуже.
Потом родственники плачут и спрашивают, почему никто не настоял.
В моём мире тоже так было. Просто вместо Торы — соседка с советами из интернета. Вместо паутины — компресс с водкой. Вместо богов — “а моей бабушке помогало”.
Сольвейг тем временем села у очага. Тора развязала её ладонь, осмотрела порез и полезла в свой мешочек.
Я увидела, как она достала тёмную жирную мазь.
— Нет, — сказала я.
Очень тихо.
Но Гудрун услышала.
— Что?
— Если она сейчас замажет рану жиром, не промыв, будет хуже.
Тора даже не повернулась.
— Замолчи, девка.
Сольвейг всхлипнула.
Я шагнула вперёд. Стражник тут же сдвинулся, но не схватил. Уже прогресс.