— Гудрун, вы сами видели Хальвдана. Вы видели, что вода и чистая ткань помогли.
— Это был жар.
— Это тоже рана. Только меньше.
— Рана не дышит.
— Рана гниёт.
Гудрун смотрела на Сольвейг. На кровь. На Тору. На меня.
Дом ждал её решения.
И я вдруг поняла, насколько здесь всё держится не только на Эйрике. Мужчины могли решать на тинге, кого казнить. Но сейчас, у очага, решала Гудрун. Чья рука, чьё знание, чей порядок войдёт в быт.
Наконец она сказала:
— Воду.
Тора медленно повернулась.
— Ты отдаёшь её руку ведьме?
— Я отдаю её руку той, кто ночью удержала дыхание Хальвдана.
— А если рука сгниёт после её касания?
— Тогда я сама отведу её к воде.
Спасибо, конечно.
Сольвейг заплакала.
— Гудрун…
— Молчи и сиди. Ты мне ещё нужна с двумя руками.
Эта женщина умела утешать примерно как камень. Но странным образом работало.
Мне принесли воду. На этот раз я заставила поставить её на огонь. Ждать, пока закипит, было пыткой. Кровь уже почти остановилась сама, но края раны расходились неприятно. Сольвейг смотрела на меня так, будто я собираюсь отрезать ей кисть.
Я села перед ней на корточки.
— Будет больно.
Она вздрогнула.
— Зачем говоришь?
— Чтобы ты знала.
— Тора поёт, когда лечит.
— Я не умею петь.
— Ведьмы умеют.
— Значит, я плохая ведьма.
Сольвейг всхлипнула и вдруг коротко, нервно фыркнула. Сама испугалась этого звука.
Я взяла чистую ткань, насколько она могла быть чистой в этом доме, и вымыла руки в горячей воде. Люди зашептались сильнее.
Да, смотрите. Великая магия будущего: помыть руки перед раной.
— Держи её, — сказала я Гудрун.
— Я сама, — огрызнулась Сольвейг.
— Нет. Ты дёрнешься.
Гудрун встала за её спиной и положила тяжёлую ладонь ей на плечо.
Тора стояла рядом, мрачная, как зимний курган.
— Если испортишь руку, — сказала она мне, — я скажу первой.
— Не сомневаюсь.
Я промыла рану.
Сольвейг закричала.
Дом вздрогнул. Кто-то выругался. Кто-то зашептал молитву. Гудрун удержала девушку на месте, а я продолжала, хотя внутри всё сжималось от её боли.
— Дыши, — сказала я. — Смотри на меня. Не на руку. На меня.
— Больно!
— Знаю.
— Ты режешь!
— Нет. Вымываю.
— Зачем?!
— Чтобы рука осталась рукой.
Она пыталась вырваться. Гудрун держала. Я видела, как Тора напряглась, словно готова оттолкнуть меня в любой момент.
— Сольвейг, — сказала я резче. — Слушай. Если я хотела бы навредить, я бы отошла и дала твоей руке гнить. Поняла?
Она всхлипнула, но перестала дёргаться.
— Вот так. Ещё немного.
Рана была хуже, чем показалось сначала. Не смертельно, но глубоко. Шить нечем — точнее, можно было бы, но не здесь, не сейчас, не при толпе, которая сочтёт иглу заклятием. Я прижала края, положила чистую ткань, туго перевязала.
— Пальцами пошевели.
— Что?
— Пальцами.
Она пошевелила. С трудом, но все пальцы слушались.
— Хорошо.
— Всё?
— Пока да.
— Пока?
Я подняла на неё взгляд.
— Если покраснеет вокруг, если станет горячо, если пойдёт гной или поднимется жар — сразу ко мне. Не ждать, не мазать чем попало, не петь над рукой три дня.
Тора щёлкнула языком.
— Ты не удержалась.
— Почти удержалась.
Сольвейг осторожно посмотрела на перевязанную ладонь. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в лице уже появилось нечто кроме ужаса.
— Она… не отвалится?
Кто-то из детей за лавкой прыснул.
Гудрун повернула голову, и ребёнок тут же спрятался.
— Если будешь слушать — нет, — сказала я.
— А если нет?
— Тогда Тора скажет, что я предупреждала плохо.
Сольвейг снова издала тот странный нервный смешок и тут же зажала рот здоровой рукой.
Тора смотрела на меня долго. Не с благодарностью. Конечно, нет. Но и не с прежним презрением.
— Рану надо вытягивать, — сказала она наконец.
— Потом. Если будет нужно. И только чистым.
— Ты любишь это слово.
— Оно спасает людей.
— Людей спасают боги.
— Тогда пусть боги не обижаются, если мы им немного поможем.
Тишина.
Гудрун закрыла глаза на одно мгновение.
— Ты не умеешь молчать, да?
— Учусь.
— Плохо.
Я опустила взгляд.
И тут заметила у входа Эйрика.
Он стоял в тени, как обычно появляясь так тихо, будто его приносил сам дым. Не знаю, сколько он видел. Может, только конец. Может, всё с самого крика.
Его взгляд скользнул по Сольвейг, по перевязке, по миске с водой, по моим мокрым рукам.