Он не кричал. Не угрожал. Не суетился.
Просто смотрел.
И от этого было хуже.
У рыжебородого были злые глаза. У старика — фанатичные. А у этого мужчины глаза были пустые и холодные. Как у человека, который уже всё решил и теперь только ждёт, когда решение исполнят.
— Ярл Эйрик, — сказал старик, не отводя от меня взгляда. — Дом ждёт очищения.
Ярл.
Я медленно перевела дыхание.
Значит, главный он.
— Эйрик, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Послушайте меня. Я не знаю, кто такая Лив. Я не знаю, почему я здесь. Но если вы сейчас…
Рыжебородый снова дёрнул меня за плечо.
— Не смей называть ярла по имени!
Эйрик поднял руку.
Рыжебородый сразу замолчал.
Один жест. Даже не приказ.
В горле пересохло.
Эйрик подошёл ближе. Теперь я видела, что он моложе, чем показалось сначала. Не старик, не безумец. Мужчина лет тридцати пяти. Усталый. Сдержанный. Опасный не потому, что размахивает оружием, а потому что ему для этого не надо размахивать.
Он присел передо мной на одно колено.
Не из милости. Чтобы смотреть прямо в глаза.
— Ты отрицаешь имя? — спросил он.
— Я не она.
— Отрицаешь колдовство?
— Я вообще не верю в колдовство.
По толпе прошёл испуганный шум.
Старик резко вдохнул.
Эйрик не изменился в лице.
— Тогда скажи, почему мой сын заболел после того, как тебя видели у старого колодца.
Я замерла.
Сын.
— Я не была ни у какого колодца.
— Почему скотина пала после твоих слов?
— Я не…
— Почему люди слышали, как ты звала мёртвых у кургана?
— Я не знаю!
Голос сорвался. Я ненавидела себя за это. Нельзя кричать. Нельзя показывать панику. Но всё внутри уже трещало.
Я не знала их. Не знала этого места. Не знала этого тела, этой Лив, этой ледяной бухты. А они смотрели так, будто я уже была виновата, просто ещё не умерла.
Эйрик встал.
— Довольно.
Одно слово — и рыжебородый поднял меня на ноги.
Колени подогнулись. Платье — грубое, шерстяное, мокрое у подола — прилипло к ногам. Волосы лезли в лицо. Длинные. Чужие. Светло-русые, с рыжим отливом.
Я уставилась на прядь у щеки.
У меня не такие волосы.
Не такие.
Сердце ударило куда-то в горло.
Рыжебородый толкнул меня к воде.
Первый шаг. Второй.
Камни были скользкие. Холод пробирался через тонкую обувь. Море шумело громче. Очень близко. Слишком близко.
— Нет, — сказала я.
Никто не остановился.
— Нет!
Я упёрлась пятками, но меня потащили дальше. Толпа разошлась, освобождая дорогу к чёрной воде. Кто-то шептал молитву. Женщина закрыла лицо ладонью. Ребёнок заплакал, и его быстро увели назад.
Странно. Даже сейчас мозг цеплялся за мелочи. Как горит смола на факелах. Как скрипит кожа на ремне у воина. Как у старика на плаще висит маленькая кость, похожая на птичий череп.
Я не хотела умирать.
Эта мысль была простой и постыдной.
Не благородной. Не красивой.
Я не хотела в ледяную воду. Не хотела захлебнуться. Не хотела, чтобы мои последние слова были чужим людям, которые всё равно не поверили.
Мама.
Я вспомнила её пропущенный звонок — и меня затрясло уже не от холода.
Рыжебородый шагнул в воду первым. Волна накатила на его сапоги. Он дёрнул меня за верёвку.
Я закричала.
И в этот же миг со стороны поселения донёсся другой крик.
Не женский. Не мой.
Мальчишеский, сорванный, отчаянный:
— Ярл!
Все обернулись.
Из тумана бежал подросток. Худой, в коротком плаще, без шапки. Он спотыкался на камнях, падал, снова поднимался. Лицо белое, губы посинели.
— Ярл Эйрик!
Эйрик резко повернулся к нему.
Мальчишка добежал до круга людей и рухнул на одно колено. Его трясло так, что слова срывались.
— Хальвдан… ему хуже. Он горит. Тора сказала… сказала, дыхание уходит.
Толпа будто выдохнула одним ртом.
Я не знала, кто такой Хальвдан. Но увидела, как изменилось лицо Эйрика.
Не сильно. У другого человека это была бы паника. У него — только тень, мгновенно прошедшая по глазам.
Но мне хватило.
Сын.
Больной ребёнок.
Жар. Дыхание уходит.
Что-то внутри меня щёлкнуло. Не смелость. Привычка.
Так бывало на вызовах: пока едешь, ты человек, уставший, злой, голодный. А потом открывается дверь, на полу лежит ребёнок, мать орёт, отец суетится, и ты больше не Варя Соколова с пустым термосом и больной спиной. Ты руки. Голос. Решение.
Я резко повернулась к Эйрику.
— Сколько ему лет?
Он посмотрел на меня так, будто забыл, что я ещё здесь.