Смотрели все.
Даже дети.
Тора стояла у связок трав и резала какие-то сухие стебли коротким ножом. Резала слишком медленно. Тоже слушала.
— Болит? — спросила я.
Сольвейг поджала губы.
— Меньше.
— Пальцами пошевели.
Она пошевелила. Уже увереннее.
— Хорошо.
— Это значит, не сгниёт?
— Это значит, пока выглядит хорошо.
— Ты никогда не говоришь просто.
— Потому что просто обычно врут.
Сольвейг посмотрела на меня странно. Будто хотела обидеться, но не нашла за что. Потом всё-таки буркнула:
— Тора говорит, твоя вода вымывает не только грязь, но и силу.
— А ты как думаешь?
— Думаю, рука у меня пока на месте.
От очага кто-то тихо фыркнул. Не насмешливо. Скорее удивлённо.
Я осторожно сняла старую повязку. Рана выглядела лучше, чем могла бы. Края не расползлись, краснота умеренная, гноя нет. Для нормальной клиники — ничего особенного. Для этого дома — маленькая победа над привычкой замазывать всё жиром и надеждой.
— Ещё промою. Терпеть сможешь?
Сольвейг подняла подбородок.
— Я не Хальвдан, чтобы меня держали.
— Хальвдан держался лучше половины взрослых мужчин, которых я видела.
Она моргнула.
— Ты видела много мужчин?
— Больше, чем хотела. Обычно в крови, грязи и с уверением, что “само пройдёт”.
Сольвейг явно не всё поняла, но общий смысл уловила и осторожно хмыкнула.
Я промыла рану. Она поморщилась, но не вскрикнула. Женщины у очага зашептались тише. Для них это тоже было доказательством: боль есть, но терпимая; рана не темнеет; девушка не падает замертво от моего прикосновения.
Неплохое утро для ведьмы.
Если забыть, что Хравн вчера фактически потребовал вывести меня на тинг.
Если забыть, что кто-то в этом доме хотел ослабить Хальвдана.
Если забыть, что за моим собственным запястьем всё ещё следил стражник.
Я закончила перевязку.
— Менять вечером. И не мочить в грязной воде.
Сольвейг кивнула. Потом вдруг быстро сказала:
— Я не хотела… вчера.
— Что?
— Про ведьмин след.
Я посмотрела на неё.
Ей явно было стыдно. От этого она злилась ещё больше.
— Хотела, — сказала я. — Просто теперь, возможно, хочешь меньше.
Она насупилась.
— Ты неприятная.
— Зато рука целая.
Сольвейг снова фыркнула, поднялась и ушла к очагу, прижимая перевязанную ладонь к груди уже не как проклятие, а как важную вещь.
Гудрун прошла мимо меня с корзиной.
— Не зазнавайся.
— Я даже не успела.
— Успела глазами.
— У меня выразительные глаза.
Гудрун остановилась, посмотрела на меня так, что я снова вспомнила: эта женщина могла командовать домом лучше, чем многие армией.
— Глаза держи при себе. Сегодня будут люди.
— Какие люди?
— Мужчины ярла. Те, кто не был в доме, когда ты колдовала над мальчиком.
— Лечила.
— Им всё равно, как ты это зовёшь.
Она ушла, звякнув ключами.
Я посмотрела на Хальвдана.
Мальчик лежал ближе к двери, как я и просила. Не на сквозняке, но дальше от густого дыма. Спал. Жар, кажется, уже не поднимался так страшно, но слабость держала его крепко. Иногда он кашлял во сне, и каждый такой кашель отдавался у меня где-то под рёбрами.
Я всё ещё не сказала Эйрику о ночных голосах.
И каждый раз, когда смотрела на Хальвдана, эта тишина становилась тяжелее.
Но сказать без доказательств — значит подставить себя.
А если подозревать всех, нужно сначала понять, кто здесь кому брат, кто кому враг, кто кому улыбается перед тем, как сунуть нож под ребро.
Как оказалось, ждать долго не пришлось.
Ближе к полудню дом наполнился мужскими голосами.
Сначала с улицы донёсся смех. Не такой, как у воинов Эйрика — короткий, грубый, будто смех тоже должен быть дозирован. Этот был лёгкий, широкий, заразительный. Потом распахнулась дверь, в дом ворвался холод, запах мокрой кожи и свежего снега, и вошли несколько мужчин.
Впереди шёл тот, кто смеялся.
Светловолосый, высокий, но не такой тяжёлый, как Эйрик. Двигался свободнее, легче. На плечах мех, на поясе нож, в волосах капли тумана. Лицо открытое, живое, с улыбкой, от которой у женщин у очага сразу изменились глаза. Кто-то улыбнулся в ответ. Кто-то опустил взгляд, но не от страха.
Так улыбаются людям, которых ждут.
Он остановился у очага, скинул перчатки и обвёл дом взглядом.
Когда увидел меня, улыбка не исчезла.
Просто стала внимательнее.
— Так вот она какая, — сказал он.
Голоса стихли.
Я осталась сидеть на лавке, хотя все вокруг будто ждали, что я встану.