Не встала.
— Зависит от того, кого вы искали, — ответила я.
Улыбка стала шире.
— Ведьму, которая вытащила моего племянника из рук Хель.
По дому прошёл шёпот.
Племянника.
Значит, брат Эйрика.
Асгейр.
Имя всплыло в памяти вместе с рассказом Асты: брат ярла, улыбчивый, опасный, тот, кому выгодна слабость Хальвдана.
И вместе с ночным голосом:
“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.
Я не знала, был ли это он.
Но его голос сейчас был слишком приятным, чтобы ему сразу верить.
— Я не вытаскивала его из рук Хель, — сказала я. — Я заставила его пить воду и убрала меха.
Один из мужчин за его спиной рассмеялся.
Асгейр тоже.
— Слышали? Вода победила смерть. Надо будет сказать Хравну, он расстроится.
Тора резко подняла глаза.
Гудрун застыла у полки с чашами.
В доме стало опасно тихо. Шутить над Хравном, видимо, можно было не всем и не всегда.
Асгейр будто не заметил.
Он подошёл ближе. Стражник у моего угла напрягся, но не остановил его.
— Асгейр Ульвссон, — представился он, чуть склонив голову. — Младший брат сурового камня, который правит этим домом.
— Он знает, что вы так его называете?
— Конечно. Поэтому я пока жив.
Несколько воинов улыбнулись.
Я — нет.
Асгейр посмотрел на моё запястье. На верёвку. На следы. Улыбка стала мягче.
— Тебя всё ещё держат связанной?
— Нет, что вы. Это местное украшение.
Он коротко усмехнулся.
— Острый язык для женщины, которую вчера вели к воде.
— Говорят, перед смертью характер портится.
— А после?
— Пока проверяю.
Он сел на лавку напротив так легко, будто имел право сидеть где угодно. И, судя по тому, что никто не возразил, право у него было.
Гудрун подошла ближе.
— Асгейр.
— Гудрун. Ты всё так же смотришь, будто я украл твой лучший нож.
— Ты его украл. Три зимы назад.
— Я вернул.
— Сломанным.
— Но с историей.
Женщины у очага снова тихо засмеялись. Даже Сольвейг.
Вот так.
Эйрик входил — и разговоры умирали. Асгейр входил — и люди начинали дышать свободнее.
Я отметила это. И убрала поглубже.
Такие вещи важны.
Асгейр протянул руку, и один из его людей подал ему маленькую чашу.
— Мёд, — сказал он. — Для лекарки. Или ведьмы. Пока дом не решил.
Гудрун нахмурилась.
— Ей не положено.
— Тогда скажи, что это лекарство.
— От чего?
Асгейр посмотрел на меня.
— От плохого настроения.
— Оно у меня хроническое, — сказала я.
— Тогда пить придётся много.
Он протянул чашу.
Я не взяла.
Его бровь чуть поднялась.
— Боишься?
— Подарки здесь что-то значат, да?
Теперь он улыбнулся уже иначе.
Быстрее. Тоньше.
— Тебя успели научить.
— Я быстро учусь, когда меня пытаются утопить, связать или накормить подозрительным мёдом.
— Подозрительным?
— В этом доме даже вода требует проверки.
Асгейр рассмеялся. Громко, искренне на вид. Но глаза оставались внимательными.
— Брату будет нелегко с тобой.
— Ваш брат пока не входит в список моих забот.
— А кто входит?
Я посмотрела на Хальвдана.
Асгейр тоже посмотрел.
На мгновение его лицо стало почти нежным. Очень убедительно.
Слишком убедительно.
— Он упрямый мальчишка, — сказал Асгейр тише. — Весь в отца. Только улыбается реже, чем должен.
— У него жар третий день. Ему не до улыбок.
— А тебе?
— Мне вчера обещали воду вместо могилы. Я тоже пока не в настроении.
— Да, — сказал он. — Хравн умеет портить людям утро.
Имя годи прозвучало легко. Почти насмешливо.
— Вы его не боитесь?
— Боюсь, конечно.
— Не похоже.
— Я просто не позволяю страху носить моё лицо.
Красивая фраза.
Опасная.
Потому что с такой фразой легко поверить, что человек умнее остальных.
Он снова протянул чашу.
— Не подарок. Просто мёд. Поставлю здесь. Захочешь — выпьешь. Не захочешь — Гудрун потом скажет, что я перевожу добро на упрямых женщин.
Он поставил чашу на лавку между нами.
Я не притронулась.
— Ты правда не Лив? — спросил он вдруг.
Вопрос был сказан мягко. Не как обвинение. Не как у Эйрика. Скорее как будто он уже готов мне поверить, если я скажу хоть что-то убедительное.
От этого захотелось ответить.
Именно поэтому я не ответила сразу.
— А если нет?
— Тогда мне интересно, кто ты.
— А если да?
— Тогда мне интересно, почему ты изменилась.
Я посмотрела на него внимательнее.