— Мой язык переживёт твою самоуверенность, мальчик, — сказал старик.
Мужчины рассмеялись.
Асгейр поднял чашу.
— Тогда пусть он поработает. Дом заслужил песню. У нас ведь редкое чудо: женщина вышла из воды, но вода её не взяла.
Я почувствовала, как у меня холодеет живот.
Не от страха даже.
От понимания.
Гудрун, проходя мимо, бросила на меня короткий взгляд: молчи.
Тора сидела у Хальвдана и не смотрела в мою сторону. Хравн стоял в тени у стены. Его тёмный плащ почти сливался с закопчёнными брёвнами.
Кетиль почесал подбородок.
— Песня о живой ведьме опасна. Живые любят поправлять.
— Значит, будет веселее, — сказал Асгейр.
Дом зашумел.
Кетиль взял маленькую арфу или что-то похожее — грубый инструмент с натянутыми струнами. Провёл пальцами. Звук вышел тонкий, дрожащий, неожиданно чистый среди дыма и голосов.
Он начал не сразу.
Сначала посмотрел на меня.
И мне показалось, что старик спрашивает разрешения.
Но потом я поняла: нет. Он проверял, выдержу ли.
Голос у него оказался низкий, хриплый, цепкий:
— У чёрной воды, где камни остры, Стояла девка с глазами зимы. Сказала воде: “Не бери меня, мать, Мне надо ещё чужих детей забирать…”
По дому прошёл смех.
Не громкий. Осторожный. Люди смотрели на меня и смеялись так, будто проверяли, можно ли.
Я опустила ложку.
Кетиль продолжал:
— Её повели, а она не пошла, Верёвку грызла, как злая лиса. Но крик прибежал из Волчьего дома: “Наследник горит, и смерть у порога!”
Теперь смех стал шире. Кто-то хлопнул ладонью по столу. Женщина у очага перекрестилась бы, если бы знала такой жест, но вместо этого коснулась амулета на груди.
Я сидела неподвижно.
Горло сжало.
Не потому что песня была такой уж жестокой. Нет. Она была почти шутливой. В ней даже можно было услышать благодарность, если сильно постараться и предварительно удариться головой.
Но я поняла, что происходит.
Если я промолчу, эта песня останется.
Сегодня — смешная ведьма, которую вода не взяла. Завтра — ведьма, которая держит дыхание ребёнка в кулаке. Через неделю — та, что спасает только потому, что сначала насылает беду.
Истории в этом мире были не развлечением.
Они были приговором, который легче запомнить.
Кетиль дошёл до строки:
— И взяла она жар, и спрятала в рот, А мальчик дышал, пока ведьма поёт…
— Я не пела, — сказала я.
Струны смолкли.
Смех тоже.
Гудрун закрыла глаза.
Асгейр улыбнулся.
— Вот видишь, Кетиль. Я говорил: живые любят поправлять.
Старый скальд склонил голову.
— Тогда поправь, лекарка. Как было?
Лекарка.
Не ведьма.
Но сказано было так, что весь дом ждал: что я выберу?
Если начну оправдываться — буду слабой. Если промолчу — песня станет сильнее меня. Если сорвусь — Хравн получит ещё один знак моей “тёмной природы”.
Я медленно подняла взгляд на Кетиля.
— Вода меня не отпустила. Ваш ярл передумал раньше.
Небольшой шум.
Эйрик не двигался.
Я продолжила:
— Жар я никуда не прятала. Я сняла с мальчика лишние меха, дала ему воду и заставила ваш дом открыть дверь, чтобы он не задохнулся в дыму.
Кто-то хмыкнул. Кто-то шепнул: “Слышали?”
Кетиль провёл пальцем по струне.
— Не очень похоже на песню.
— Зато больше похоже на правду.
Асгейр откинулся на лавке.
— А в твоей земле, Вара, ведьмы тоже портят хорошие песни правдой?
Я посмотрела на него.
В доме снова стало тихо.
Вот она. Провокация. Мягкая, красивая, с улыбкой. Удар не ножом — вопросом.
— В моей земле ведьм не топят, — сказала я.
Хравн чуть повернул голову.
Асгейр поднял брови.
— Нет? А что с ними делают?
Я знала, что надо остановиться.
Серьёзно. Знала.
Гудрун почти прожигала мне висок взглядом.
Но внутри поднялось что-то старое. Не только злость. Память о холодной воде у ног, о верёвке, о людях, которые смотрели, как меня ведут умирать, и считали это порядком.
— В моей земле ведьм больше не топят, — сказала я громче. — Там судят тех, кто топит.
Теперь замолчали все.
Даже огонь треснул слишком громко.
Улыбка Асгейра стала тоньше.
Эйрик медленно поставил чашу на стол.
— Довольно.
Одно слово.
Но запоздалое.
Я уже сказала.
И все уже услышали.
Хравн вышел из тени.
— Чужая земля, где судят тех, кто очищает скверну, должна быть бедной землёй.
— Иногда она просто устала от мёртвых женщин, — ответила я.