Гудрун тихо выругалась.
Эйрик поднялся.
Разговоры не стихли — они исчезли.
— Хравн, — сказал он.
Тот повернулся к нему с мягким спокойствием.
— Я лишь слушаю, ярл. Женщина без рода говорит твоим людям, что их закон — преступление. Разве не важно узнать, сколько ещё чужой правды она принесла в твой дом?
— Она спасла моего сына.
— И теперь говорит выше свободных мужчин.
Я сжала край лавки.
Вот оно.
Не важно, что я сделала. Важно, где сидела, кем была, как говорила, кому посмела ответить.
Эйрик посмотрел на меня.
Не сердито. Хуже.
Предупреждающе.
— Вара.
Имя ударило неожиданно. Не Лив. Вара.
Но в его голосе не было защиты. Только приказ остановиться.
Я встала.
Стражник у стены напрягся.
— Сядь, — сказал Эйрик.
Я посмотрела на него через огонь.
— Я не вещь, которую можно поставить у стены, пока обо мне поют.
Асгейр едва заметно улыбнулся. Не мне — происходящему.
Хравн сделал шаг ближе к огню.
— Вещь молчит. Ведьма отвечает. Лекарка, как ты зовёшь себя, должна знать меру между ними.
— А вы кто? — спросила я. — Тот, кто эту меру продаёт от имени богов?
Теперь уже кто-то ахнул вслух.
Эйрик резко повернулся ко мне:
— Хватит.
На этот раз я замолчала.
Не потому что испугалась его. Хотя испугалась тоже.
А потому что увидела Хальвдана.
Он проснулся.
Лежал в дальнем углу, бледный, с широко открытыми глазами. Смотрел на меня. На отца. На Хравна. На людей у огня. Маленькая рука сжала край шкуры.
Он всё слышал.
И вот это было хуже любого спора.
Я медленно села.
Кетиль больше не играл.
Пир продолжился, но уже не стал прежним. Люди ели осторожнее. Говорили тише. Смотрели то на меня, то на Эйрика, то на Хравна. Асгейр пил мёд с видом человека, который получил ровно то, за чем пришёл.
Гудрун подошла ко мне, когда я сидела над остывшей похлёбкой.
— Ешь.
— Не хочу.
— Ешь, сказала.
Я взяла ложку.
Она наклонилась ниже.
— Ты сегодня могла умереть не от ножа, а от языка.
— Я знаю.
— Нет. Не знаешь. Здесь слово, сказанное у огня, живёт дольше человека. Мужчины завтра забудут, сколько выпили, но будут помнить, что чужая женщина судила их закон.
— Значит, пусть помнят.
Гудрун посмотрела на меня тяжело. Но не как на врага.
Скорее как на дурную девку, которую очень хочется стукнуть по затылку, чтобы жила дольше.
— Храбрость без ума быстро становится работой для тех, кто роет ямы.
— Я не собираюсь в яму.
— Тогда учись выбирать, когда открывать рот.
Она ушла.
Я осталась с миской. С ложкой. С шумом дома, который снова понемногу поднимался вокруг.
Позже, когда ужин закончился, меня повели обратно в мой угол. Не к двери. Не в пристройку. Уже маленькая победа. Или просто Эйрик не хотел, чтобы я исчезла из поля зрения.
У выхода из тёплой части дома меня остановил Кетиль.
Старик сидел на лавке, будто случайно. Пальцы лежали на струнах.
— Хорошая правка, — сказал он.
— К чему?
— К песне.
— Вы всё равно споёте, как захотите.
— Конечно. Я же не твоя служанка.
Я устало посмотрела на него.
— Тогда зачем спрашивали?
Кетиль усмехнулся.
— Хотел услышать, кто ты: ведьма, дура или женщина с зубами.
— И?
— Пока всё вместе. Но ведьм я видел хуже.
— Утешили.
Он наклонился ближе. Глаза у него были старые, хитрые и совсем не весёлые.
— Осторожнее, лекарка. Если песню начали с ведьмы, закончить её можно мёртвой.
Я не успела ответить.
Стражник подтолкнул меня к моему месту у стены.
Я легла на шкуру, натянула на плечи грубое покрывало и долго смотрела в темноту под балками.
В доме пахло дымом, рыбой, людьми и недосказанной угрозой.
Где-то кашлянул Хальвдан.
Я повернула голову на звук.
Живой.
Пока живой.
А у огня кто-то совсем тихо напевал уже знакомую строку:
“У чёрной воды, где камни остры…”
Я закрыла глаза.
Кетиль был прав.
Песня началась.
Глава 10. Рана воина
После песни дом стал смотреть на меня иначе.
Не лучше.
Просто внимательнее.
Раньше я была ведьмой, которую не успели утопить. Потом — странной лекаркой, из-за которой кипятили воду и спорили у очага. После вчерашнего ужина я стала ещё и женщиной, которая посмела ответить песне.
А это, как объяснила Гудрун, было почти так же опасно, как ответить мечу.
— Меч хотя бы видно, — сказала она утром, ставя передо мной миску с кашей. — А песня ползёт под дверь, когда ты спишь.