— Ещё не сделана. Держать будете вы.
Он прищурился.
— Командуешь?
— Прошу очень вежливо.
— Нет.
— Тогда он дёрнется, я сделаю хуже, а вы будете объяснять ярлу, почему его воин остался без руки из-за вашей гордости.
Бьёрн смотрел на меня пару секунд.
Потом хмыкнул.
— Злая.
— Уставшая.
— Похоже.
Он встал за спиной Сигурда и положил огромную ладонь ему на плечо.
— Сиди.
Гудрун уже распоряжалась у очага. Вода грелась. Ткань принесли. Тора подошла ближе, хмурая, с мешочком трав на поясе.
— Рану надо вытягивать, — сказала она.
— После того как откроем и промоем.
— Ты хочешь снова пустить кровь.
— Я хочу выпустить гной.
Сигурд застонал.
— Она сказала “выпустить”?
— Мёртвый мужчина терпит лучше всех, — сказала я. — Выбирай, кем хочешь быть.
Бьёрн вдруг рассмеялся.
Громко. Низко. Так, что даже Сколль поднял голову.
— Хорошая ведьма.
— Лекарка, — поправила я.
— Пока хорошая ведьма.
Я закатала рукава. Посмотрела на свои чужие руки. На пальцы с царапинами, ожогами, следами трав и воды. Эти руки всё ещё не были моими, но работали так, будто знали: сейчас важнее не философия, а рана.
Нож прокалили. Ткань приготовили. Воду остудили до терпимой. Я вымыла руки, как могла. Дом снова наблюдал за этим почти с суеверным ужасом.
Сигурд смотрел на нож так, будто я держала не инструмент, а его будущую смерть.
— Смотри на Бьёрна, — сказала я.
— Зачем?
— Его лицо страшнее ножа. Отвлечёшься.
Бьёрн фыркнул.
Сигурд не хотел смеяться, но угол рта дрогнул. И в этот момент я быстро сняла корку и открыла рану.
Он закричал.
Бьёрн удержал.
— Держи крепче! — сказала я.
— Держу!
— Не его гордость, его руку!
— Я тебя слышу!
Гной вышел сразу. Густой, жёлтый, с неприятным запахом. Женщина у очага тихо охнула. Кто-то отвернулся. Сигурд задышал часто, почти с паникой.
— Дыши, — сказала я. — Не задерживай.
— Больно!
— Знаю.
— Ты сказала, будет…
— Я не говорила, что будет легко. Я вообще не люблю обещать.
— Я тебя ненавижу!
— Отлично. Значит, живой.
Я промывала рану, снова и снова. Вода мутнела. Ткань пачкалась. Тора стояла рядом, сжав губы. Но не мешала. Только один раз подала мне сухой чистый кусок льна раньше, чем я попросила.
Я коротко взглянула на неё.
— Спасибо.
— Не болтай. Работай.
Даже это уже было сотрудничество.
Когда основная грязь вышла, я осторожно осмотрела края. Глубоко, но не до кости. Сухожилия, кажется, целы, раз пальцы шевелятся. Нужно оставить дренаж? В таких условиях — хотя бы не закрывать намертво. Мёд тонким слоем, чистая повязка, менять часто, смотреть жар. Антибиотиков нет. Нормальной антисептики нет. А значит — молиться всем, кто не занят, как я сказала Торе ночью.
— Мёд, — попросила я.
Гудрун принесла маленькую чашку.
— Мало.
— Тогда не тратьте на плохое пиво.
Она посмотрела на меня.
— Твой язык однажды отрежут.
— Надеюсь, после того, как мне выдадут нормальные инструменты.
— Какие ещё инструменты?
Я кивнула на нож.
— Тоньше. Чище. Щипцы. Иглы. То, чем можно работать, а не пытать.
Коль, кузнец, сидевший у дальней стены, поднял голову.
Он до этого молчал, но теперь его глаза стали внимательнее.
— Щипцы для ведьмы? — спросил кто-то из молодых мужчин.
— Для ваших гнойных рук, — сказала я. — Но если хотите, можете продолжать приносить мне мясницкие ножи и героизм.
Бьёрн снова усмехнулся.
Сигурд к тому времени уже не сопротивлялся. Лежал бледный, мокрый от пота, но сознание не потерял. Я перевязала руку не слишком туго, проверила пальцы.
— Шевели.
Он пошевелил.
— Ещё раз.
— Я не ребёнок.
— Все вы не дети, пока не надо пить воду, лежать и не трогать повязку.
Сигурд бросил на меня злой взгляд.
— Я могу держать меч.
— Сегодня ты можешь держать чашу с водой. Это твой подвиг.
Бьёрн хлопнул его по здоровому плечу.
— Слышал? Новый подвиг. Расскажем скальду.
Кетиль, сидевший у стены, не открывая глаз, сказал:
— Я уже слушаю.
Сигурд застонал:
— Только не песню.
— Поздно, — ответил Кетиль. — “О воине, что бился с тряпкой и проиграл”.
В доме засмеялись.
На этот раз смех был другим.
Не над ведьмой.
Над своим.
Сигурд покраснел, но не от страха. От злости и смущения. Значит, будет жить. Или хотя бы очень постарается, чтобы доказать, что не боится тряпки.