Я села назад на пятки. Только теперь поняла, что у меня дрожат руки.
Бьёрн заметил.
— Устала?
— Нет. Просто радуюсь.
— Чему?
— Что никто пока не умер от чистой воды.
Он коротко кивнул. Не улыбнулся уже.
— Ты сказала, может быть жар.
— Да. Нужно смотреть. Если станет горячим, если рука распухнет, если появятся красные полосы вверх по руке — сразу ко мне.
— Красные полосы?
— Плохой знак.
Бьёрн запомнил. Я увидела, как он запомнил.
Вот с такими людьми можно работать: не обязательно верить, главное — слушать.
Сигурд вдруг сказал тише:
— Орм говорил, нельзя к тебе идти.
Я подняла голову.
В доме как будто стало холоднее.
Бьёрн медленно повернулся к нему.
— Что?
Сигурд сглотнул. Видимо, понял, что сказал лишнее.
— Ничего.
— Говори, — сказал Бьёрн.
Сигурд посмотрел на меня, потом на Бьёрна.
— Орм сказал, если рука сгниёт, все увидят, что ведьма приносит беду. Сказал, пусть гниёт. Так будет лучше.
Молчание стало тяжёлым.
Я почувствовала, как внутри поднимается знакомый холод.
Орм.
Имя я уже слышала. Аста боялась его. В голосах за стеной я не узнала говоривших, но теперь вокруг Хальвдана, Лив, Асгейра, Хравна и Орма начинала складываться грязная, липкая сеть.
Бьёрн больше не смеялся.
— Когда он это сказал?
— Вчера. После песни.
— При ком?
Сигурд отвёл глаза.
— Были люди.
— Кто?
— Не помню.
Бьёрн наклонился ближе. Его голос стал ниже.
— Вспомнишь.
Сигурд побледнел.
Я неожиданно почувствовала к нему жалость. Он был глупым, упрямым, перепуганным мальчишкой в теле воина. И кто-то уже пытался использовать его гниющую руку как доказательство против меня.
— Сейчас не трясите его, — сказала я. — Он и так еле сидит.
Бьёрн посмотрел на меня.
— Ты защищаешь его?
— Я защищаю свою повязку. Если он упадёт, придётся начинать заново.
— Врёшь.
— Плохо?
— Средне.
Он выпрямился.
У входа стоял Эйрик.
Я не знала, когда он вошёл. Снова. У него был талант появляться в те моменты, когда правда только начинала выглядывать из-под шкуры.
Он смотрел не на меня.
На Сигурда.
— Орм сказал это?
Сигурд попытался подняться. Бьёрн удержал.
— Ярл…
— Да или нет?
— Да.
Эйрик ничего не сказал.
И это было страшнее крика.
Он перевёл взгляд на Бьёрна.
— Найди Орма.
Бьёрн кивнул.
Потом Эйрик посмотрел на меня. На мои мокрые руки, на испачканную ткань, на рану Сигурда, на миску с мутной водой.
— Он будет жить?
Я устало выдохнула.
— Если будет слушать.
— Он будет.
Сигурд хотел возразить, но Бьёрн положил ему руку на плечо.
— Будет.
Эйрик кивнул.
— Гудрун даст тебе место для работы.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Не здесь, у очага. Отдельно. Чтобы раненые не лежали среди еды и детей.
Гудрун резко подняла голову.
— Ярл…
— Малое помещение рядом с кладовой.
— Там ткани.
— Перенесёшь.
Она смотрела на него так, будто он предложил сжечь половину дома.
Потом посмотрела на меня.
— Если ты испортишь мои ткани, я пожалею, что вода тебя не взяла.
— Запишу в правила.
Эйрик уже собирался уходить, но я сказала:
— Мне нужны инструменты.
Он остановился.
— Какие?
— Тонкий нож. Щипцы. Иглы. Чистая металлическая чаша, если возможно. И человек, который умеет делать железо тоньше, чем ваша гордость.
Коль у стены хмыкнул.
Гудрун закрыла глаза.
Бьёрн впервые улыбнулся по-настоящему.
Эйрик посмотрел на кузнеца.
— Коль.
Тот поднялся.
— Я слышал.
— Сделаешь.
— Если ведьма объяснит, что ей надо.
— Лекарка, — поправил Хальвдан.
Все повернулись.
Мальчик проснулся и смотрел на нас с ложа. Бледный, сонный, но упрямый.
— Она лекарка, — повторил он тише.
В доме никто не засмеялся.
Даже Кетиль молчал.
Эйрик посмотрел на сына. Потом на меня.
— Значит, объяснишь кузнецу, лекарка.
Слово прозвучало без тепла.
Но при всех.
И я вдруг поняла, что этот день изменил больше, чем казалось. Я всё ещё была пленницей. Всё ещё чужой. Всё ещё под угрозой тинга и воды.
Но теперь ко мне привели воина.
Теперь Бьёрн услышал Орма.
Теперь Хальвдан назвал меня лекаркой.
А Эйрик не поправил.
Я опустила взгляд на свои руки — в крови, воде и гное.
Чужие руки.
Мои руки.
И впервые с момента ледяной бухты подумала: возможно, этим рукам здесь всё-таки найдётся место.