Даже если за это место придётся драться с целым домом.
Глава 11. Условия ярла
Место для работы оказалось кладовой.
Разумеется.
В этом доме всё важное начиналось с кладовой, ключей и недовольного лица Гудрун.
Она привела меня туда после полудня, когда Сигурд наконец перестал делать вид, что у него не болит рука, и уснул на лавке под присмотром Бьёрна. Хальвдан пил воду, кашлял и смотрел на меня с видом заговорщика. Сольвейг демонстративно шевелила пальцами перевязанной руки всякий раз, когда рядом проходила Тора.
А я думала только об одном: если ко мне теперь будут приводить раненых, я не могу каждый раз устраивать операционную посреди каши, детей и рыбных костей.
Да и “операционная” — громкое слово.
Скорее угол, где есть вода, свет и шанс, что никто не сунет локоть в открытую рану.
Кладовая располагалась у боковой стены большого дома, ближе к хозяйственным помещениям. Низкая дверь, тяжёлый запах трав, льна, сухой рыбы и старого дерева. Внутри было тесно. На полках лежали свёртки ткани, мешочки, связки трав, деревянные чаши, старые кожаные ремни, костяные иглы и всякое добро, которое Гудрун, судя по взгляду, считала ценнее моей жизни.
— Здесь? — спросила я.
— А что, тебе ещё башню поставить? — отрезала она.
— Башню не надо. Окно бы.
— Окно ей.
— Свет нужен.
— Огонь есть.
— Огонь дымит.
Гудрун медленно повернулась ко мне.
— Ты когда-нибудь бываешь довольна?
— Была. Один раз. Кажется, в прошлом году. Недолго.
Она фыркнула.
Это уже почти дружеская реакция. Если не знать Гудрун, можно было и не понять.
Я прошла внутрь. Пол земляной, но сухой. Стены из бревна. В углу можно поставить миски с водой. Полки — разобрать. У двери — место для низкой лавки. Если попросить Коля сделать металлическую чашу, а не эту деревянную беду… если выделить чистую ткань отдельно… если запретить таскать сюда всё подряд…
Стоп.
Я поймала себя на слове “если”.
Вот в этом и была проблема.
Я уже начала обустраивать себе место в доме, где меня вчера ещё называли ведьмой, а позавчера — вели к воде.
— Не улыбайся, — сказала Гудрун.
— Я не улыбаюсь.
— У тебя лицо стало опасно живым.
— Я думаю.
— Вот это и опасно.
Я провела пальцами по полке. Пыль. Травяная крошка. Чья-то старая кровь на краю деревянной чаши. Великолепно.
— Здесь надо всё вымыть.
— Всё?
— Да.
— Ты хочешь вымыть кладовую?
— Я хочу не заносить грязь в раны.
Гудрун прищурилась.
— Если я позволю тебе вымыть кладовую, Тора три дня будет говорить, что ты смыла с трав силу.
— Передайте Торе, что сила, которая боится воды, подозрительная.
— Сама передашь. Я не дура подставляться вместо тебя.
Снаружи раздались шаги.
Гудрун сразу выпрямилась.
Я повернулась.
В дверях стоял Эйрик.
Не знаю, сколько он слышал. С ним всегда так: появлялся молча, как плохая новость. За его плечом маячил стражник, но внутрь не вошёл.
Эйрик оглядел кладовую. Полки, ткань, мои руки, Гудрун, узкую лавку у стены.
— Подойдёт? — спросил он.
Я хотела сказать: нет.
Потому что не хватало света, места, инструментов, чистоты, нормальной воды, спокойствия и хотя бы одного человека, который не называл бы меня ведьмой через слово.
Но это всё равно было лучше, чем лечить Сигурда у очага под песню Кетиля и недовольное дыхание Торы.
— Подойдёт, если вы действительно хотите, чтобы я лечила.
Эйрик посмотрел внимательнее.
— Говори.
Гудрун тихо выдохнула.
Кажется, она уже поняла, что будет плохо.
Я тоже поняла.
Но остановиться не могла.
— Мне нужны условия.
Эйрик не изменился в лице.
Гудрун закрыла глаза.
— Пленницы не ставят условий, — сказал он.
— Пленницы не лечат наследников.
Тишина стала такой плотной, что даже пыль в воздухе будто зависла.
Стражник у двери напрягся.
Гудрун не открывала глаз. Наверное, мысленно выбирала, какой ложкой потом будет выскребать меня с пола.
Эйрик сделал шаг внутрь.
Кладовая сразу стала меньше.
— Ты забываешь, где стоишь.
— Нет. Я как раз очень хорошо помню, где стою. В кладовой, которую мне выделили потому, что ваши люди гниют, кашляют, режутся и упрямо отказываются мыть руки.
— Мои люди жили до тебя.
— И умирали тоже.
Его взгляд стал холоднее.
Но я уже видела: он слушает.
Это было главное.
— Мне нужна чистая вода, — сказала я. — Отдельная. Для ран, для больных, для Хальвдана. Не из общей чаши. Не из ведра, где полощут руки после рыбы.