Но доверили.
— Если потеряешь, — сказала Гудрун, — я сниму кожу с твоих рук и сделаю из неё мешочек для трав.
— Приятно, что вы верите в мою полезность.
— Я верю в свои ключи.
Она вышла.
Я осталась одна в кладовой.
Почти одна: за дверью стоял стражник, за стеной шумел дом, у очага кашлял Хальвдан, где-то Хравн наверняка уже объяснял людям, почему ведьме нельзя давать ключи.
Но в ладони у меня лежал холодный железный ключ.
Я медленно провела пальцем по его зубцам.
Пленница с ключом.
Смешно.
Опасно.
Почти надежда.
Вечером мы с Гудрун вымывали кладовую.
Точнее, я вымывала, Гудрун командовала, две девки носили воду, а стражник у двери делал вид, что всё происходящее ниже его достоинства. Пока Гудрун не сунула ему ведро.
— Держи.
— Я воин.
— Сегодня ты стойка для воды.
Он взял ведро.
Я отвернулась, чтобы не улыбнуться.
Мы сняли с полок старые свёртки, перебрали ткань, отложили то, что можно кипятить, и то, что годилось только на половые тряпки. Нашли три деревянные чаши без трещин, одну костяную иглу, моток льняной нити, крошечный нож с неудобной ручкой и связку трав, от которых Тора, увидев, пришла в ужас.
— Не трогай это.
— Я просто смотрю.
— Ты смотришь так, будто хочешь всё сварить.
— Пока не решила.
Тора выхватила связку.
— Молодые всегда думают, что мир начался с них.
Я устала спорить. Поэтому сказала мягче:
— А старшие иногда думают, что мир должен закончиться там же, где им удобно.
Она замерла.
Гудрун стукнула ведром о пол.
— Обе замолчали. Одна — потому что ведьма, другая — потому что старая и должна быть умнее.
Тора ушла, шурша травами.
Но не хлопнула дверью.
Тоже прогресс.
К ночи кладовая изменилась.
Не стала чистой по моим меркам. До моих мерок ей было дальше, чем до луны. Но пол уже не лип к подошвам, чаши стояли отдельно, чистые тряпки лежали в одном свёртке, грязные — в другом, вода грелась у маленького очага, а на полке появилась моя первая почти-медицинская зона.
Я села на лавку и устало прислонилась к стене.
Руки дрожали.
Не от крови сегодня. От работы. От холода. От странного чувства, что я сделала шаг внутрь этого мира и сама не заметила, как.
В дверь заглянул Хальвдан.
За ним сразу появилась Аста с испуганным лицом.
— Ему нельзя, — прошептала она. — Он сам…
— Конечно сам, — сказала я.
Хальвдан стоял в шерстяном плаще, бледный, но уже не прозрачный. В руках держал маленький деревянный молоточек Тора на шнурке.
— Отец сказал, тебе дали место.
Я посмотрела на ключ в ладони.
— Похоже на то.
— Теперь ты останешься?
Вопрос был тихий.
Слишком тихий.
Аста опустила глаза.
Я не знала, что ответить.
Потому что правильный ответ был: нет, мальчик, я хочу домой. В свой мир. В своё тело. К маме, которой не ответила. Я не должна привязываться к тебе, потому что ты чужой ребёнок в чужом веке, сын мужчины, который мог меня казнить.
Но Хальвдан смотрел так, будто в моём ответе было больше, чем просто ночь или завтрашний день.
Я медленно сказала:
— Пока ты кашляешь, я никуда не денусь.
Он подумал.
— Тогда я буду кашлять долго.
Сердце болезненно сжалось.
— Не смей, — сказала я хрипло. — Я очень злая лекарка.
Он чуть улыбнулся и ушёл с Астой.
Я осталась в кладовой, с ключом на ладони и странной тяжестью под рёбрами.
За стеной Волчий дом шумел, дышал, кашлял, спорил, жил.
А я вдруг поняла: место мне дали не для того, чтобы я стала свободной.
Место мне дали потому, что я стала нужной.
И в этом мире одно легко могли спутать с другим.
Глава 12. Чужая память
Ночью лечебная кладовая стала моей.
Не по-настоящему, конечно. За дверью сидел стражник. Ключ от кладовой я могла держать только внутри дома. Выйти за порог без разрешения всё ещё значило получить чей-нибудь тяжёлый взгляд, чужую руку на плече и напоминание, что я жива не потому, что свободна, а потому, что полезна.
Но впервые с ледяной бухты у меня было место, где никто не стоял над душой каждую секунду.
Почти никто.
Стены пахли травами, влажным деревом и дымом. На полках лежали свёртки ткани, миски, мешочки, нитки, костяные иглы, несколько ножей, которые я уже мысленно записала в список “непригодно для лечения, зато прекрасно для пыток”. У маленького очага медленно грелась вода. В углу стояла низкая лавка, на которой днём лежал Сигурд, ругался, потел и клялся, что ему уже лучше.