— Тогда не веди себя так, будто боги тебе не страшны.
Я тоже поднялась. Слишком резко — голова поплыла.
— Мне страшны не боги. Мне страшны люди, которые прячут убийства за их спинами.
Аста закрыла рот ладонью.
И именно в этот момент дверь открылась.
Мы обе повернулись.
На пороге стояла Тора.
Сухая, тёмная, с лицом, на котором не было ни удивления, ни злости. Только настороженность. Хуже — понимание.
Её взгляд скользнул по полу, по мешочку Лив, по костяной игле в моей руке, по побледневшей Асте.
— Выйди, девка, — сказала она.
Аста не двинулась.
Тора повернула к ней голову.
— Я сказала — выйди.
Аста бросила на меня быстрый взгляд и выскользнула за дверь.
Мы остались вдвоём.
Тора вошла медленно, закрыла дверь и подошла к полке с травами. Поставила на неё маленький мешочек, который держала в руке.
— Гудрун сказала, ты лезла в мои травы.
— Я смотрела.
— Ты всегда называешь воровство учёбой?
— Только когда собираюсь вернуть.
Она посмотрела на иглу.
— Это не трава.
Я сжала её в пальцах.
— Это Лив.
— Лив мертва.
Слова прозвучали слишком быстро.
Я подняла глаза.
— Вы уверены?
Тора замерла.
На миг её лицо изменилось. Старость, злость, усталость — всё осталось. Но под этим мелькнул страх.
Не передо мной.
Перед тем, что я могла узнать.
— Не играй с чужими костями, девочка, — сказала она. — В этом доме мёртвые не любят, когда их будят.
— А живые любят, когда из-за мёртвых топят невиновных?
— Невиновных здесь мало.
— Лив была виновна?
Тора молчала.
Вот и ответ.
Не полный. Но уже что-то.
Я подошла к ней на шаг.
— Она говорила вам о Рагнхильд?
Лицо Торы стало каменным.
— Кто сказал?
— Значит, говорила.
— Ты не знаешь, о чём спрашиваешь.
— Тогда объясните.
— Нет.
— Почему?
Тора резко повернулась.
— Потому что у тебя в руках кусок чужой смерти, в голове — чужие видения, а язык работает быстрее ума. Если ты начнёшь кричать о Рагнхильд у очага, тебя снова поведут к воде. И на этот раз мальчик может оказаться слишком здоровым, чтобы тебя спасать.
Удар получился точным.
Я замолчала.
Тора взяла с полки связку трав, понюхала, будто проверяя себя, потом сказала уже тише:
— Лив была дурой.
— Потому что говорила правду?
— Потому что думала, что правда сама себя защитит.
Я смотрела на неё и впервые видела не только врага.
Видела женщину, которая что-то знала. Которая слишком долго молчала. Которая за этим молчанием прятала не только страх, но и вину.
— Рагнхильд можно было спасти? — спросила я.
Тора подняла на меня глаза.
В них было столько боли, что я пожалела о вопросе раньше, чем она ответила.
Но она не ответила.
Только забрала у меня костяную иглу.
— Это пока будет у меня.
— Нет.
— Да.
— Это вещь Лив.
— Именно поэтому не тебе с ней бегать по дому, падая в обмороки.
Я хотела вырвать иглу обратно, но Тора сжала пальцы так, что костяшки побелели.
— Хочешь жить — перестань трогать всё, что шепчет.
— А если это единственное, что говорит правду?
— Тогда слушай тише.
Она положила иглу в свой мешочек и пошла к двери.
— Тора.
Она остановилась.
— Красная ткань. Где она?
Старая знахарка не повернулась.
— Если бы я знала, девочка, ты бы уже была не первой, кто спросил.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
На полу лежал мешочек Лив. Травы рассыпались по ткани. Камешек с руной тускло блестел в свете очага. Красная нить прилипла к краю моей ладони.
Я наклонилась, чтобы собрать вещи, и вдруг почувствовала запах.
Слабый.
Едва заметный под дымом, травами и старой кожей.
Горький.
Я замерла.
Медленно вывернула мешочек наизнанку.
На внутренней стороне, у самого шва, темнело маленькое засохшее пятно. Почти незаметное. Если не знать, что ищешь, можно принять за грязь или старую смолу.
Я поднесла ближе.
Тот же запах.
Горький, тяжёлый, приторный.
Так пахла красная ткань в видении.
Так пахла чаша, которую Лив не успела объяснить.
Так, возможно, пахла смерть Рагнхильд.
Снаружи засмеялись мужчины. Кто-то позвал Гудрун. Хальвдан закашлялся, и мой взгляд сам метнулся к двери.
Живой дом шумел вокруг меня.
А в ладонях у меня лежал мешочек мёртвой девушки, которая, кажется, пыталась спасти его раньше меня.
Я прижала ткань к груди.
— Лив, — прошептала я. — Что ты нашла?