Ответа не было.
Только горький запах.
И чувство, что где-то за стенами Волчьего дома человек, говорящий от имени богов, уже знает: я начала слушать.
Глава 13. Роды Йорунн
Ночью меня разбудил не крик.
Крики в Волчьем доме случались часто: дети дрались, женщины ругались, мужчины возвращались пьяными, Сколль лаял на тень у двери. Я уже научилась отличать обычный шум от беды.
Меня разбудила тишина после крика.
Она ударила сильнее.
Я села на лавке в лечебной кладовой, ещё не понимая, где сон, где явь. В очаге тлели угли. Вода в чаше остыла. За дверью кто-то быстро говорил, но так тихо, будто боялся потревожить не людей — смерть.
Потом дверь распахнулась.
На пороге стояла Аста. Бледная, растрёпанная, с глазами больше лица.
— Вара. Гудрун зовёт.
Я уже была на ногах.
— Хальвдан?
— Нет. Женщина. Роды.
Сон слетел окончательно.
Я схватила чистую ткань, которую берегла для Сигурда, потом ещё одну, потом миску. Руки сами искали то, чего здесь не было: перчатки, антисептик, ножницы, зажимы, стерильный набор, ампулы, нормальный свет.
Ничего.
Только вода, ткань, огонь, мои руки и чужой дом, который всё ещё не решил, лекарка я или беда.
— Воду кипятить, — сказала я. — Много. И свет.
Аста кивнула и исчезла.
Стражник у двери поднялся.
— Куда?
— Туда, где женщина рожает.
— Мне велено…
— Если хочешь смотреть роды — пойдём. Но предупреждаю, мужчины обычно бледнеют быстрее рожениц.
Он отступил.
Не знаю, от моих слов или потому что за его спиной уже появилась Гудрун.
— Быстро, — сказала она. — Йорунн слабеет.
Я знала Йорунн в лицо. Мягкая женщина из поселения, жена рыбака Эйнара. Она приходила к очагу дважды — приносила творог для Хальвдана и смотрела на меня не со страхом, а с осторожным любопытством. Живот у неё был большой, низко опущенный. Третий ребёнок, говорили женщины. Значит, роды должны были идти легче.
Если не идут — плохо.
Очень плохо.
Мы шли через дом быстро. Женщины уже проснулись, кто-то натягивал платье, кто-то ставил воду к огню, кто-то шептал имя Фрейи. В дальнем хозяйственном помещении, где обычно хранили шерсть и старые шкуры, горел слабый свет. Оттуда пахло потом, кровью, дымом и травами.
У двери стоял Эйнар.
Широкоплечий, рыжеватый, с лицом человека, который готов руками удержать мир от обвала, но не знает, за что хвататься. Когда он увидел меня, сразу шагнул поперёк входа.
— Нет.
Гудрун остановилась.
— Эйнар.
— Ведьма к моей жене не подойдёт.
Изнутри донёсся стон.
Не громкий. Слабый. Измученный.
Я попыталась заглянуть через его плечо.
— Сколько идут роды?
— Не твоё дело.
— Сейчас уже моё.
Он схватил меня за руку выше локтя.
Слишком сильно.
— Я сказал — нет.
Я посмотрела на его пальцы. Потом на него.
— Убери руку.
— Я не отдам Йорунн тебе.
— Тогда отдашь смерти?
Он дёрнулся, будто я ударила.
Гудрун резко сказала:
— Эйнар, пусти её.
— Тора там.
— Я знаю.
— Тора принимала двух моих детей.
— А третьего пока не приняла, — сказала я.
Эйнар побледнел от ярости.
Из комнаты вышла Тора.
Лицо у неё было мокрое от пота, волосы выбились из-под платка. В руках — окровавленная ткань. Увидев меня, она не стала ругаться. И от этого мне стало страшнее.
— Рано её позвали, — сказала она Гудрун.
— Поздно, если ты вышла сама, — ответила Гудрун.
Тора сжала губы.
За её спиной снова простонала Йорунн.
— Ребёнок идёт тяжело, — сказала Тора. — Но идёт.
— Сколько она тужится? — спросила я.
— Долго.
— Насколько долго?
— Слишком, — резко ответила Тора.
Вот и весь диагноз.
Эйнар всё ещё стоял на пути. Я видела, как дрожит его челюсть. Он боялся. Не меня даже. Того, что если пустит ведьму, а жена умрёт, все скажут: сам отдал. Если не пустит, а она умрёт — сможет ненавидеть меня издалека и говорить, что сделал всё правильно.
Очень удобная ловушка для горя.
— Эйнар, — сказала я тише. — Она в сознании?
Он моргнул.
— Что?
— Твоя жена слышит нас?
Изнутри донеслось слабое:
— Эйнар…
Он резко обернулся.
Я воспользовалась этим и сказала уже громко, чтобы услышали все:
— Вы можете спорить, пока она ещё слышит. Потом будете спорить с мёртвой.
Тишина.
Эйнар повернулся ко мне медленно. В глазах у него стояла такая ненависть, что стражник за моей спиной шагнул ближе.
Но Гудрун сказала: