Йорунн устала до пустоты.
Я видела это.
И ненавидела.
В моём мире я бы уже орала про родзал, врача, операционную, капельницу, монитор, всё что угодно. Здесь я могла только держать её голосом и руками.
— Ещё раз, — сказала я.
— Не могу…
— Не верю. Ты потом меня ненавидеть будешь, но сейчас — ещё раз.
— Вара…
— Слушай меня. Когда начнётся — вниз. Не в лицо. Не кричать силой вверх. Вниз. Поняла?
Она кивнула.
Схватка пришла волной. Йорунн выгнулась, сжала руку Эйнара так, что он зашипел, и в этот раз сила пошла туда, куда нужно.
— Да, — сказала Тора.
Не мне.
Но я услышала.
— Ещё, Йорунн. Вот так. Ещё.
Ребёнок появился на следующей схватке.
Сначала голова. Потом застревание, короткая страшная секунда, когда воздух в комнате исчез. Я действовала почти на автомате — осторожно, без рывка, меняя угол, давая матери команду, Тора рядом подхватила так точно, будто мы работали вместе десять лет.
Потом тело выскользнуло в мои руки.
Маленькое. Скользкое. Тяжёлое от тишины.
Не кричит.
Комната замерла.
Эйнар прошептал:
— Почему он молчит?
Не сейчас.
Только не сейчас.
Я быстро очистила рот и нос тканью, растёрла спину, повернула, снова растёрла. Сердце у меня колотилось так, что я едва слышала собственные команды.
— Дыши, маленький. Давай.
Тишина.
Йорунн попыталась поднять голову.
— Ребёнок?
— Смотри на меня, — резко сказала Тора ей. — На меня, девочка.
А я снова растёрла маленькую спину. Сильнее. Потом хлопнула по стопам — не жестоко, но достаточно.
Ребёнок дёрнулся.
Короткий хрип.
Потом слабый, злой, прекрасный крик.
Эйнар закрыл лицо руками.
Йорунн заплакала.
Повитуха вслух поблагодарила Фрейю.
Я села прямо на пол, держа орущий свёрток жизни, и вдруг поняла, что у меня самой мокрое лицо.
Пот.
Наверное.
Не важно.
— Мальчик, — сказала Тора.
— Девочка, — поправила я, глянув внимательнее.
Тора моргнула, потом фыркнула:
— Значит, у Эйнара снова будет кто-то умнее его.
Эйнар даже не обиделся. Он смотрел на ребёнка так, будто весь мир только что вернулся из-за края.
Мы закончили не сразу.
Йорунн нужно было уложить, напоить, проверить кровотечение, сменить ткань, дать ребёнка к груди, согреть, но не перегреть. Женщины двигались уже без суеты. Даже те, кто утром боялся моего взгляда, теперь молча делали, что я просила.
Не покорно.
Сосредоточенно.
Это было совсем другое.
Когда всё стало спокойнее, Йорунн схватила меня за пальцы.
Силы у неё почти не осталось, но хватка была крепкая.
— Ты останешься? — спросила она.
— Пока ты не уснёшь.
— Нет. В доме.
Я не нашла ответа.
Она устало улыбнулась, будто и не ждала.
— Хорошо, что ты громкая.
— Не все согласны.
— Пусть рожают сами, если не согласны.
Я впервые за ночь улыбнулась по-настоящему.
Когда я вышла, за дверью стояли женщины.
Много.
Гудрун. Аста. Сольвейг с перевязанной рукой. Ещё те, чьих имён я не знала. Они не улыбались. Не кидались благодарить. Не называли меня своей.
Но когда я прошла, никто не отступил.
Это было так неожиданно, что я споткнулась на ровном месте.
Гудрун подхватила меня за локоть.
— Не падай. У меня нет сил ещё и тебя рожать обратно.
— Очень трогательно.
— Привыкнешь.
Она сунула мне в руки чашу тёплой воды.
— Пей.
— Я…
— Пей, сказала.
Я выпила.
Руки дрожали так, что вода расплескалась на платье.
Тора вышла последней.
Волосы выбились из-под платка, лицо стало старше лет на десять. Она вытерла руки, подошла ко мне и остановилась рядом. Не слишком близко. Но уже не на расстоянии удара.
— Не думай, что теперь ты знаешь роды лучше меня, — сказала она.
— Не думаю.
— Думаешь.
— Хорошо. Немного думаю.
Она хмыкнула. Потом посмотрела на дверь, за которой тихо плакала новорождённая девочка.
— Сегодня ты кричала вовремя.
Я подняла глаза.
Тора не смотрела на меня.
— Рагнхильд тоже можно было спасти, если бы кто-то тогда кричал так громко.
Сердце пропустило удар.
— Тора…
Но она уже пошла прочь.
Медленно, тяжело, будто каждое слово, оставленное за спиной, было камнем.
Я осталась в коридоре с пустой чашей в руках, среди женщин, которые впервые не отходили от меня, и вдруг снова почувствовала тот горький запах из мешочка Лив.
Не носом.
Памятью.
Рагнхильд тоже можно было спасти.