Возле него сидела старая женщина. Сухая, костлявая, с острыми глазами. В руках у неё была деревянная чаша. От чаши пахло травами и чем-то кислым.
Рядом стоял тот самый старик в тёмном плаще — Хравн. Его костяные подвески тихо постукивали друг о друга.
— Ты привёл её в дом, — сказала старая женщина.
Она не кричала, но в голосе было столько яда, что мне захотелось отступить.
— Если она обманет, умрёт, — ответил Эйрик.
— Если она коснётся мальчика грязной силой, он умрёт раньше.
— Он и так умирает, — вырвалось у меня.
Старая женщина повернулась ко мне.
Я подошла к ложу. Рыжебородый дёрнул верёвку.
— Ближе нельзя.
— Тогда сами лечите.
Он замахнулся, но Эйрик перехватил его за запястье.
Не резко. Просто взял — и рыжебородый застыл.
— Пусти её.
— Обе руки, — сказала я.
Эйрик посмотрел на меня.
— Нет.
— Мне нужно работать.
— Одной рукой.
Я уставилась на него. Потом на ребёнка. Потом снова на него.
Сейчас не время спорить до победы. Сейчас время выиграть то, что можно.
— Тогда стой рядом и делай, что скажу.
По дому прошёл шум.
Рыжебородый даже рот открыл.
Эйрик медленно наклонил голову.
— Осторожнее.
— Ваш сын не дышит осторожнее.
Он больше ничего не сказал.
Я села на край ложа и коснулась лба мальчика тыльной стороной пальцев. Горячий. Очень горячий. Кожа сухая. Дыхание частое, поверхностное. На шее жилка билась быстро-быстро. Я приподняла веко — взгляд мутный, но реакция есть.
— Хальвдан, — позвал Эйрик.
Мальчик не ответил. Только хрипнул.
У меня внутри что-то сжалось.
Не сейчас. Только не сейчас.
Я наклонилась ближе. Дым бил в глаза. Меха были влажные от пота. Воздуха вокруг почти не было.
— Уберите меха.
Старая женщина вцепилась в край покрывала.
— Нельзя. Жар надо выгнать потом.
— Вы его перегрели.
— Что?
— Он горит. Ему нечем дышать. Уберите меха.
— Она хочет остудить кровь, — тихо сказал Хравн. — Так забирают жизнь.
Я резко повернулась к нему.
— Жизнь сейчас забирает вот это.
Я ткнула пальцем вверх, в дым.
Потом показала на меха.
— И это.
Старая женщина побледнела от злости.
— Девка, я принимала детей до того, как твоя мать узнала мужскую постель.
— Отлично. Значит, руки у вас есть. Поможете.
Она будто подавилась воздухом.
Эйрик шагнул ближе.
— Что нужно?
Слава богу. Хоть кто-то способен задавать полезные вопросы.
— Чистая вода. Не из чаши, из которой все пьют. Отдельная. Лучше кипячёная.
На меня уставились так, будто я попросила крови единорога.
— Кипячёная? — переспросила старая.
— Вода. На огонь. Потом остудить. Быстро.
Никто не двинулся.
Я подняла голос:
— Вода! Ткань! Чистая, насколько у вас тут вообще бывает чистая. Убрать меха. Поднять его чуть выше, не класть ровно. И откройте вход или дыру в крыше, пусть дым уходит.
— Холод войдёт в дом, — сказала какая-то женщина.
— Лучше холод, чем смерть.
Хравн сделал шаг ко мне.
— Ты говоришь так, будто смерть слушается твоих приказов.
Я не посмотрела на него. Я смотрела на мальчика.
— Нет. Но иногда она опаздывает, если ей мешать.
Эйрик резко повернулся к женщинам у очага.
— Воду.
Они вздрогнули и бросились выполнять.
— Ткань, — добавил он.
Старая женщина сжала губы, но отдёрнула мех. Я помогла одной рукой, насколько могла. Под ним тело мальчика было мокрым от пота. Рубаха прилипла к груди.
Я приложила ладонь к его грудной клетке. Дыхание жёсткое, шумное. Кашель был, но слабый. Он не мог нормально откашляться.
— Как давно он болеет?
Эйрик молчал секунду.
— Третий день.
— Жар всё время?
— Сначала меньше.
— Пил?
— Давали отвар.
Я посмотрела на чашу в руках старухи.
— Сколько?
Она поджала губы.
— Столько, сколько нужно.
— Он мочился сегодня?
Тишина.
Я подняла глаза.
— Писал он сегодня? Мочился? Мокрые тряпки были?
Женщины переглянулись. Одна, помоложе, тихо сказала:
— С утра нет.
Плохо.
Очень плохо.
— Он обезвожен.
— Что это значит? — спросил Эйрик.
Я не стала искать красивых слов.
— В нём мало воды. Жар сушит. Дыхание забирает силы. Если он не будет пить, сердце не выдержит.
Эйрик посмотрел на сына.
И вот тут я увидела не ярла.
Отца.
На мгновение. Совсем короткое. Но увидела.