Эйрик не обернулся.
— Но если ты снова заставишь его плакать…
— Я не заставляю детей плакать, ярл.
Он всё-таки посмотрел на меня через плечо.
— Нет. Ты заставляешь взрослых слышать, почему они плачут.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
За стеной спал Волчий дом. Где-то в глубине тихо кашлянул Хальвдан. В углях треснула тонкая ветка.
Я села на лавку и прижала ладони к лицу.
Рагнхильд перед смертью назвала Лив.
Лив пыталась сказать правду.
Хальвдан помнил горечь.
А Эйрик, который казался мне камнем, пришёл ночью и впервые позволил этому камню дать трещину.
Теперь тайна стала ближе.
И опаснее.
Потому что если Рагнхильд умерла не от родов, то кто-то в этом доме уже однажды убил женщину под видом судьбы.
А потом почти утопил вторую, чтобы она не успела договорить.
Глава 15. Кузнец и железо
Утром Эйрик сдержал слово.
Это было странно.
Не потому, что я считала его лжецом. Нет. Просто в этом мире слово мужчины вроде него обычно означало: “Я сказал — ты подчинилась”. А не: “Я услышал, что ты просила, и сделал”.
Хальвдана мне дали осмотреть без Торы.
Правда, Эйрик стоял у стены так мрачно, будто лично охранял сына от моей ладони. Но Торы не было. Гудрун тоже не вмешивалась. Стражник у двери делал вид, что рассматривает балку.
Для Волчьего дома это почти интим.
Хальвдан сидел на шкуре, закутанный в шерсть. Щёки уже не горели, глаза стали яснее. Кашель ещё оставался, но не тот страшный, глубокий, после которого сердце у меня падало в пятки.
— Дыши, — сказала я, приложив ухо к его спине. — Глубже.
Он послушно вдохнул.
— Ещё.
— Ты всегда говоришь “ещё”.
— Потому что первое “ещё” дети делают плохо.
— Я не ребёнок.
— Ты болеющий наследник. Это хуже, там упрямства больше.
Он фыркнул и закашлялся. Я подала воду. Он взял чашу без спора. Уже прогресс. Маленькое медицинское чудо.
Эйрик заметил тоже.
— Лучше? — спросил он.
— Лучше, — ответила я. — Но если он снова решит, что наследники не лежат, я привяжу его к шкуре.
Хальвдан возмущённо поднял голову.
— Нельзя.
— Это лекарское правило. Очень древнее. Называется “не беси женщину с чашей воды”.
Уголок его губ дрогнул.
Эйрик смотрел на нас молча.
Я думала, он уйдёт. Но он вдруг сел рядом с сыном. Не близко. Так, будто между ними нужно оставить место для всех слов, которые он за шесть лет не сказал.
Хальвдан сразу выпрямился.
— Отец?
Эйрик долго смотрел на огонь.
Потом сказал:
— Твоя мать умерла не из-за тебя.
Мальчик застыл.
Я тоже.
Слова получились грубые, тяжёлые. Без ласки. Без объяснений. Но они были.
Эйрик словно вытащил из груди камень и положил перед сыном, не зная, что с ним делать дальше.
Хальвдан сжал чашу двумя руками.
— Правда?
Эйрик посмотрел на него.
— Правда.
— Ты сердишься на меня?
Лицо Эйрика не изменилось.
Но пальцы, лежавшие на колене, сжались.
— Нет.
Очень коротко.
Очень мало.
Но для них обоих, кажется, это было больше, чем весь вчерашний разговор.
Хальвдан опустил глаза. Потом осторожно прислонился плечом к отцу. Не обнял. Просто коснулся.
Эйрик замер.
А потом положил руку ему на спину.
Неловко. Будто держал не сына, а раненую птицу.
Я отвернулась к миске с водой.
Не моё.
Но почему-то в горле стало тесно.
Через час меня повели к кузнецу.
И вот это уже было моё.
Мне впервые разрешили выйти за пределы большого дома днём. Не к воде. Не на казнь. Не под крики. А по делу.
Правда, рядом шёл стражник, за спиной маячил Бьёрн, а чуть впереди — Эйрик. Свобода, как всегда, была обвязана людьми с оружием.
Скаурдал встретил меня холодом и дымом.
После душного Волчьего дома воздух снаружи показался почти слишком острым. Он резал лёгкие, пах морем, мокрой землёй, навозом, рыбой и снегом, который ещё не выпал, но уже обещал прийти. Люди останавливались, когда мы проходили. Кто-то кивал Эйрику. Кто-то смотрел на меня. Кто-то отводил детей.
Но теперь не все.
Йорунн, бледная, но живая, сидела у порога своего дома, завернув новорождённую девочку в шерстяную ткань. Увидев меня, она чуть подняла руку.
Я кивнула в ответ.
Эйнар рядом тоже кивнул.
Неловко. Смущённо. Но при всех.
В поселении это было не меньше лекарства.
— Смотри под ноги, — сказал Бьёрн.
— Спасибо, мама.
Он хмыкнул.
— С таким языком ты до зимы не доживёшь.