— Ты тоже не знаешь.
— Но моё тело знает.
Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.
Эйрик застыл.
Аста опустила глаза.
Бьёрн, уже сделавший шаг в сторону, остановился.
Я медленно выдохнула.
— Я не так…
— Именно так, — сказал Эйрик.
Его лицо снова стало каменным, но глаза изменились. Он услышал не только странную фразу. Он услышал то, что я сама боялась признать: Лив не была просто умершей оболочкой. Что-то в ней тянуло меня к местам, людям, словам. И чем ближе мы подходили к правде Рагнхильд, тем громче становилась чужая память.
— Ты останешься в доме, — повторил он. — Если курган зовёт тебя, значит, он опасен.
— Всё здесь опасно.
— Поэтому ты ещё жива.
— Нет. Я ещё жива, потому что была полезной.
Он шагнул ближе.
— И потому что я не позволил воде взять тебя.
Вот оно.
Ледяная бухта снова встала между нами.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Вы не подарили мне жизнь, Эйрик. Вы отложили мою смерть, потому что ваш сын задыхался.
Тишина.
Бьёрн кашлянул, будто хотел предупредить меня, что я опять иду по тонкому льду. Поздно. Я уже давно на нём жила.
Эйрик долго молчал.
Потом сказал:
— В дом.
Не приказал стражнику тащить. Не схватил за руку.
Просто сказал.
И я, ненавидя себя за это, пошла.
Потому что если сейчас устрою драку посреди двора, к кургану меня не пустят уже никогда.
В лечебной кладовой пахло травами и влажной тканью. Сигурд спал на лавке, укрывшись мехом, его перевязанная рука лежала поверх одеяла. Коль ещё не принёс инструменты. На полке лежал мешочек Лив, вывернутый мной наизнанку, с тёмным горьким пятном у шва. Я спрятала его под чистую ткань, как прячут улику в плохом сериале и плохой эпохе одновременно.
Гудрун вошла через несколько минут.
— Что ты сделала?
— Почему сразу я?
— Потому что у ярла лицо, будто он съел камень, Бьёрн ушёл без обеда, а Аста дрожит, как мокрая курица.
— Хравн был у курганной тропы с Ормом.
Гудрун не стала удивляться.
Вот это мне не понравилось.
— Вы знали?
— Я знала, что Орм не сидит там, где ему велят.
— А Хравн?
Она подошла к полке, взяла чашу, поставила обратно. Лишь бы занять руки.
— Хравн ходит туда, куда другие боятся.
— Удобная привычка для человека, которому надо прятать следы.
Гудрун резко посмотрела на меня.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Все мне это повторяют. Может, пора начать объяснять?
— Объяснения не всегда спасают.
— Молчание тоже не блестяще себя показало. Рагнхильд умерла. Лив почти утопили. Хальвдан чуть не умер. Это всё тоже от избытка разговоров?
Она сжала губы.
Ключи на её поясе звякнули.
— Курган старой вёльвы — не место для твоего языка.
— А для Хравна и Орма место?
— Для них тоже нет.
— Тогда почему никто не идёт?
Гудрун наконец повернулась ко мне всем корпусом.
— Потому что курган — это не просто камни. Там старые страхи. Старые клятвы. Старые мёртвые. Люди не бегают туда ночью с факелом, как девки к ручью.
— Я не предлагаю ночью.
— Ты предлагаешь сама пойти.
— Да.
— Нет.
Я закрыла глаза.
Если ещё один человек скажет мне “нет”, я начну кусаться. Серьёзно.
— Лив там что-то спрятала, — сказала я. — Я видела.
Гудрун побледнела совсем немного. Но я уже научилась ловить такие движения.
— Что видела?
— Снег. Камень. Корни. Она что-то прятала под большим тёмным камнем у кургана.
— Многие камни тёмные.
— Этот был с трещиной. Как молния. И рядом дерево. Кривое. С вороньим гнездом.
Гудрун медленно опустилась на лавку.
Теперь я испугалась по-настоящему.
— Вы знаете это место.
Она молчала.
— Гудрун.
— Там хоронили не всех, — сказала она наконец. — Только тех, кого боялись забыть или боялись помнить.
— Вёльву?
— Старую Храфнхильд. Мать матери Лив была из её крови. Поэтому люди и шептали про ведьмовство. Лив ходила туда после смерти Рагнхильд.
— Одна?
— Иногда.
— А кто ещё?
Гудрун посмотрела на дверь.
— Сигрун.
Имя прозвучало неожиданно.
Сигрун. Дочь Бьёрна. Вдова. Та самая, что пока держалась в стороне и смотрела на меня так, будто я ей чем-то мешала и одновременно нравилась за это.
— Она помогала Лив?
— Я этого не говорила.
— Но подумали громко.
— Ты слишком много слышишь.
— Работа такая.
Гудрун поднялась.
— Сиди здесь.
— Да что у вас за любимая фраза?
— Живая женщина может спорить. Мёртвая — нет.