Она вышла.
Я осталась в кладовой и поняла, что, кажется, снова заперта заботой. Очень раздражающая форма тюрьмы.
Сигурд на лавке открыл один глаз.
— Ты всегда споришь с теми, кто может тебя убить?
— Не всегда. Иногда я сплю.
— Орм опасен.
— В отличие от всех остальных?
— Орм не говорит, когда бьёт.
Я посмотрела на него внимательнее.
— Ты его боишься?
Сигурд отвернулся к стене.
— Я не мальчишка.
— Это не ответ.
— Орма не боится только тот, кто не видел, как он ломает человеку пальцы за смех.
В кладовой стало холоднее.
— Он человек Асгейра?
Сигурд молчал.
Я подошла ближе и проверила его повязку. Рана пока держалась. Тёплая, но не страшно.
— Сигурд.
— Я не слышал, чтобы Асгейр приказывал.
— А что слышал?
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Орм всегда рядом, когда Асгейру удобно не быть рядом.
Хорошая фраза.
Плохой смысл.
К вечеру Эйрик не вернулся. Бьёрн тоже.
Хальвдана ко мне привели ненадолго. Он кашлял меньше, но вид у него был обиженный.
— Отец сказал, тебе нельзя к кургану.
— Твой отец много чего говорит.
— Он говорит, там мёртвые.
— Здесь живые иногда страшнее.
Хальвдан задумался.
— Лив ходила туда.
Я замерла.
— Ты помнишь?
Он кивнул.
— Она приносила мне камни. Маленькие. С дыркой. Говорила, что если смотреть через дырку на море, можно увидеть правду.
— И ты видел?
— Нет. Только море.
Он нахмурился.
— Но Лив плакала, когда думала, что никто не видит.
Я присела перед ним.
— Когда это было?
— Перед тем, как её связали. Она сказала мне не пить из чужих рук.
У меня внутри всё сжалось.
— Что?
— Не пить из чужих рук, — повторил он. — Я сказал Торе. Тора сказала, Лив пугает меня ведьминой дурью.
Я медленно выдохнула.
Лив пыталась предупредить ребёнка. Не Эйрика — уже, видимо, не успела или не смогла. Хальвдана. По-своему, неуклюже, страшно. Но пыталась.
— Ты кому-то ещё говорил?
— Отцу нет. Он тогда злился.
— А сейчас скажешь?
Хальвдан посмотрел на дверь.
— Если он спросит.
Это было так по-детски и так по-взрослому одновременно, что мне захотелось обнять его. Я не стала.
— Скажет, — пообещала я. — Он спросит.
Не знала, правда ли.
Но иногда детям тоже нужно давать хоть какую-то опору.
Ночью я не спала.
За дверью храпел стражник. Сигурд тихо сопел на лавке. В доме давно погасли голоса. Я сидела у полки, держала в руках мешочек Лив и смотрела на тёмное пятно у шва.
Горький запах стал слабее. Или я к нему привыкла.
Наверное, так люди и привыкают к тайнам: сначала задыхаются, потом начинают жить рядом.
Снаружи тихо скрипнула дверь.
Я подняла голову.
Стражник не проснулся.
Через узкую щель в кладовую скользнула Аста.
— Ты с ума сошла? — прошептала я.
— Тише.
— Тебя накажут.
— Если узнают.
Она подошла ко мне и сунула в руки свёрток.
— Что это?
— Плащ. Тёмный. И башмаки. Твои слишком слышно шлёпают.
Я уставилась на неё.
— Аста.
— Ты ведь всё равно пойдёшь.
— Нет.
Она посмотрела на меня так, что стало стыдно.
— Хорошо. Пойду.
— Тоже нет.
— Тогда сиди. Жди, пока Хравн найдёт то, что Лив спрятала, и скажет всем, что это ты положила.
Логично.
Ненавижу, когда логично.
— Эйрик меня убьёт.
— Не сразу. Сначала будет молчать страшным лицом.
Я едва не рассмеялась, но вовремя прикусила губу.
— Почему ты помогаешь?
Аста отвернулась.
— Лив однажды помогла мне.
— Как?
— Не теперь.
— Аста…
— Не теперь, Вара. Прошу.
Вот это “прошу” остановило лучше любого приказа.
Я кивнула.
Мы вышли через хозяйственный ход.
Сколль поднял голову у двери. Я замерла. Пёс смотрел на меня жёлтыми глазами, потом фыркнул и снова положил морду на лапы.
— Он тебя не сдал, — прошептала Аста. — Значит, ты пока не худшее в этом доме.
— Очень лестно.
Ночь была ледяной.
Скаурдал спал под дымом и туманом. Крыши темнели, как спины животных. Море внизу не было видно, но слышалось — тяжёлое, глухое, будто кто-то огромный дышал за камнями.
Аста вела меня не главной тропой, а между хозяйственными постройками, мимо загонов, вдоль низкой стены. Потом тропа пошла вверх, к склону.
С каждым шагом тело становилось всё страннее.
Не слабее. Нет.
Знакомее.
Как будто ноги Лив помнили этот путь лучше, чем я — дорогу до собственной квартиры.