Потом он снова стал каменным.
— Он будет жить?
Я ненавидела этот вопрос.
Потому что люди всегда задавали его, когда хотели обещание. А медицина — даже там, в моём мире, с аппаратами, лекарствами, кислородом — не всегда давала обещания.
Здесь же у меня была одна рука, дымный дом, грязная ткань и толпа людей, готовых назвать меня ведьмой за любой вдох не в ту сторону.
— Не знаю, — сказала я честно.
Эйрик медленно повернулся ко мне.
Я добавила быстрее:
— Но если будете мешать, точно нет.
Хравн тихо засмеялся.
— Слышишь, ярл? Она уже ставит условия над жизнью твоего сына.
Эйрик не посмотрел на него.
Он смотрел только на меня.
— Если он умрёт…
— Я поняла. Меня убьют.
— Нет, — сказал он тихо.
От этого стало хуже.
Он наклонился ко мне так близко, что я увидела тонкий шрам у его губы.
— Если он умрёт из-за тебя, ты будешь просить воду раньше, чем мы дойдём до бухты.
По спине прошёл ледяной пот.
Я могла бы испугаться. Я и испугалась.
Но Хальвдан снова хрипнул — и страх отступил на шаг. Не исчез. Просто подвинулся, освобождая место работе.
— Угрозы не снижают температуру, ярл.
В доме стало совсем тихо.
Я взяла принесённую ткань. Она была грубая, но хотя бы без видимой грязи. Женщина поставила рядом чашу с водой.
— Это не кипячёная.
— Её только принесли, — буркнула она.
— На огонь. Другую — сюда. Сейчас будем обтирать. Не ледяной. Прохладной.
Старая женщина шагнула ближе.
— Я не позволю тебе мучить мальчика.
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Как вас зовут?
Она не ответила.
— Тора, — сказал Эйрик.
— Тора, если он выживет, вы сможете ненавидеть меня сколько угодно. Сейчас держите ему голову.
Её лицо исказилось.
Я думала, она откажется.
Но Хальвдан вдруг закашлялся. Слабо, с надрывом. Его маленькое тело выгнулось, он попытался вдохнуть — и не смог нормально.
Тора побледнела.
Потом села с другой стороны и положила ладонь ему под затылок.
— Вот так, — сказала я тише. — Чуть выше. Не запрокидывать.
Эйрик стоял рядом. Я чувствовала его взгляд на каждой своей руке, на каждом движении. Будто он мог силой заставить сына жить.
Я смочила ткань и начала обтирать мальчику лицо, шею, руки. Потом осторожно приподняла его, чтобы дать воды.
— Маленькими глотками. Не заливать.
— Он не глотает, — сказала женщина у очага.
— Значит, будем ждать, пока сможет.
Хальвдан открыл глаза.
Серые. Мутные. Испуганные.
Очень похожие на отцовские, только без льда.
— Папа… — прошептал он едва слышно.
Эйрик сразу наклонился.
— Я здесь.
Мальчик попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Грудь судорожно поднялась. Потом ещё раз.
Слишком часто.
Слишком слабо.
Я отбросила ткань.
— Свет ближе! И уберите людей от него, ему нужен воздух!
Никто не пошевелился.
Я сорвалась:
— Сейчас!
Эйрик рявкнул одно короткое слово, и дом ожил. Люди отступили. Кто-то распахнул дверь. Внутрь ворвался холодный воздух, дым качнулся, огонь в очаге зашипел.
Хальвдан сделал вдох.
Потом второй.
И вдруг его дыхание оборвалось на середине.
Губы начали синеть.
Тора всхлипнула.
Эйрик застыл.
А я поняла: времени почти нет.
Глава 3. До утра
— Он не дышит, — сказала Тора.
И в её голосе впервые не было злости.
Только страх.
Я не ответила. Слова сейчас мешали.
Хальвдан лежал передо мной маленький, мокрый от пота, с посиневшими губами. Грудь дёргалась, будто тело ещё пыталось вспомнить, как это — вдохнуть. Люди вокруг замерли. Кто-то начал шептать молитву. Хравн поднял руку к подвескам на груди.
Нет.
Только не это.
— Свет ближе! — рявкнула я.
Никто не двинулся.
Я повернулась к Эйрику:
— Если они сейчас будут стоять и ждать богов, мальчик умрёт!
Эйрик не закричал. Даже не вздрогнул. Просто выхватил факел из руки ближайшего воина и сам поставил его так близко, что жар обжёг мне щёку.
— Что делать?
Вот теперь можно.
Я сунула пальцы Хальвдану под подбородок, осторожно приподняла голову, открыла рот. Внутри — густая слизь, следы какого-то отвара, тяжёлый кислый запах.
— Ткань!
Тора подала первую попавшуюся тряпку.
— Чистую!
— Она чистая!
— На ней жир!
Старая знахарка зло выдохнула, но сорвала с пояса кусок льна. Не идеально, но лучше. Я намотала ткань на палец и осторожно вычистила рот мальчика. Он дёрнулся. Грудь снова судорожно поднялась.