Сколль зарычал.
Бьёрн шагнул вперёд.
Орм снял кольцо и бросил его Эйрику под ноги.
— Железка ничего не скажет.
— Серебро, — поправила я.
Все посмотрели на меня.
— Что?
Я села, потому что ноги внезапно стали ватными.
— Хальвдан говорил, что помнит руку с кольцом. У чаши Рагнхильд.
Эйрик застыл.
Туман вокруг будто стал гуще.
Орм резко сказал:
— Ребёнок бредил. Ему было три зимы.
— Шесть, — сказала я.
— Что?
— Ему сейчас шесть. Тогда он был младенцем, если Рагнхильд умерла после родов. Но он помнит запах и руку. Значит, он мог видеть это позже. Или ему показывали чашу. Или кто-то слишком часто ходил к ней, пока она умирала.
Я говорила быстро.
Слишком быстро.
Но мысли складывались одна за другой, как кости в сломанной руке.
— Лив знала о чаше. Она пыталась предупредить Хальвдана не пить из чужих рук. Под камнем был свёрток. Его забрали. Орм пришёл проверить место. Хравн был здесь раньше. И у Орма кольцо из памяти Лив.
— Замолчи, — сказал Орм.
Не Эйрик.
Орм.
И это было лучше любого признания.
Эйрик поднял кольцо с земли.
Факел отразился в серебре.
— Взять его, — сказал он.
Орм дёрнулся.
Бьёрн ударил первым.
Не мечом. Кулаком. Тяжёлым, коротким ударом в живот, после которого Орм согнулся. Двое воинов схватили его за руки. Он всё ещё пытался вырваться, но раненая нога подвела.
— Ты пожалеешь, ярл, — выдохнул Орм.
Эйрик подошёл к нему близко.
— Угрожай мне при свете дня. Чтобы все услышали.
Орм замолчал.
Его повели вниз.
Сколль пошёл следом, не сводя с него глаз.
Я только теперь заметила, что меня трясёт.
Сильно.
Так, что зубы едва не стучали.
Аста накинула мне на плечи плащ. Сигрун подошла, держась за бок.
— Хороший удар, — сказала она.
— Я чуть не промахнулась.
— Но не промахнулась.
— Ты говоришь так, будто это привычное дело.
— Нет. Просто если начинаешь дрожать до того, как похвалят, потом трудно остановиться.
Я неожиданно рассмеялась.
Нервно. Коротко. Совсем не к месту.
Бьёрн повернулся к дочери:
— Ты была здесь одна?
— Нет.
— С ведьмой?
— С лекаркой.
— Сигрун.
— Отец.
Они смотрели друг на друга одинаково упрямо. Теперь было понятно, в кого она такая.
Эйрик подошёл к нам.
— Все в дом.
— Под камнем пусто, — сказала я.
Он посмотрел на разрытую землю.
— Я вижу.
— Кто-то забрал свёрток раньше нас. Но там был обрывок кожи. Сигрун сказала, что Лив пыталась передать ей что-то.
Сигрун бросила на меня взгляд.
— Я не сказала “пыталась”.
— Но собиралась.
Она стиснула зубы.
Эйрик повернулся к ней.
— Говори.
Сигрун усмехнулась.
— Конечно. Я же только этого ждала: ночью, у кургана, после драки, перед отцом, ярлом и женщиной, которая носит лицо мёртвой девки.
Бьёрн рявкнул:
— Сигрун!
— Что? Теперь будем делать вид, что это не так?
Она посмотрела на меня.
Без ненависти.
Но прямо.
— Лив пришла ко мне за день до ареста. Сказала, что если её схватят, я должна найти свёрток под камнем. Я не пошла. Испугалась. Потом её повели к воде. А когда я пришла сюда, камень уже был тронут.
— Почему ты молчала? — спросила я.
Она шагнула ко мне ближе.
— Потому что здесь страх тоже кормит детей. Не все могут позволить себе твою храбрость.
Слова ударили точнее, чем Орм.
Я хотела ответить.
Не смогла.
Потому что она была права.
Я была чужой. Без рода. Без имущества. Без дочери, брата, отца, мужа, дома, который можно потерять. Моё положение было страшным, но в нём была странная свобода: мне почти нечего было отнимать, кроме жизни.
У Сигрун было больше.
Значит, и страх был тяжелее.
— Лив спасла меня, — сказала она вдруг тише. — От Орма. Давно. Он был пьян и решил, что вдова без мужа — ничья. Лив подняла крик. Сказала, что видела знак на его руке у вещей Рагнхильд. Он испугался и ушёл. А потом она попросила меня помочь.
Она посмотрела на разрытую землю.
— Я не помогла.
Туман молчал.
Аста тихо плакала внизу, стараясь, чтобы никто не заметил.
Бьёрн стоял рядом с дочерью и, кажется, впервые не знал, как её защитить от собственной вины.
Эйрик сжал кольцо в кулаке.
— В дом, — сказал он наконец. — До рассвета никто больше не ходит к кургану.
— А потом? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— Потом я решу, кого спрашивать первым.
— Орма?
— Нет.
Пауза.
— Хравна.