Мы пошли вниз.
Я шла медленно. Бок болел, губа пульсировала, кожа на голове горела от вырванных волос. В какой-то момент ноги подкосились, и Эйрик подхватил меня за локоть.
Не грубо.
Не как пленницу.
Как человека, который может упасть.
Я хотела выдернуть руку.
Не выдернула.
Сил не было.
Он тоже не сказал ничего. Просто шёл рядом, пока тропа не стала ровнее.
У самого поселения я оглянулась.
Курган стоял в тумане, низкий и тёмный. Дерево с пустым гнездом качалось от ветра. Камень с трещиной уже почти не было видно.
Но теперь я знала точно.
Лив не бредила.
Её били.
Её заставили молчать.
Она спрятала доказательство, и кто-то забрал его до нас.
А серебряное кольцо Орма связало чужую память с живой кровью.
У входа в дом Эйрик остановился.
— Вара.
Я подняла голову.
Он протянул мне кольцо на раскрытой ладони.
— Ты видела его раньше.
— Да.
— В памяти Лив?
— Да.
Он долго смотрел на меня.
Потом сказал:
— Тогда завтра ты расскажешь мне всё. С самого начала. Без того, что скрывала.
Я усмехнулась, хотя губа сразу отозвалась болью.
— А вы расскажете мне всё, что скрывали о Рагнхильд?
Эйрик не ответил сразу.
В доме за его спиной горел очаг. Тёплый свет ложился на его плечи. В руке у него лежало кольцо человека, который слишком долго ходил безнаказанно.
— Да, — сказал он наконец.
Одно слово.
Тихое.
Тяжёлое.
Опаснее клятвы.
Я кивнула.
И только когда вошла в дом, поняла: с этой ночи назад уже не будет.
Не для меня.
Не для Лив.
И, возможно, не для Волчьего дома.
Глава 18. Первый снег
Снег пошёл утром.
Тихо.
Без ветра, без предупреждения, без красивого начала. Просто в какой-то момент дым над крышами стал белее, воздух — гуще, а на чёрной земле появились первые мокрые крупинки.
Я стояла у двери большого дома с чашей в руках и сначала даже не поняла, что вижу.
Снег.
Обычный снег.
В моём мире он значил грязные дороги, мокрые ботинки, пробки, вызовы один за другим, людей, которые падают на льду и удивляются перелому так, будто зима случилась впервые. Снег был погодой. Неприятной, красивой иногда, но всё-таки погодой.
Здесь он выглядел как приговор.
Он ложился на крыши, на бочки, на спины собак, на чёрные доски у входа. Люди сразу начали двигаться быстрее. Женщины стянули с верёвок ткань. Мужчины повели скот ближе к загонам. Гудрун выругалась на двух девок, которые не успели убрать корзины с сушёной рыбой. Бьёрн, проходя мимо, поднял лицо к небу и сказал одно слово, которое я не знала, но по тону поняла: ничего хорошего.
Скаурдал будто сжался.
До этого он был суровым, дымным, чужим. Теперь стал маленьким.
Между морем и горами.
Между снегом и голодом.
Между людьми, которые и так едва терпели друг друга под одной крышей.
Я невольно обхватила чашу обеими руками. Вода в ней уже остыла, но пальцы всё равно держались за дерево, как за что-то настоящее.
После ночи у кургана болело всё.
Губа распухла. Кожа на голове горела там, где Орм вырвал волосы. На плече темнели следы его пальцев. Бок отзывался при каждом вдохе. А внутри всё ещё стоял тот самый миг: серебряное кольцо в тумане, нож в моей руке, кровь на его ноге.
Я ударила человека ножом.
Плохого человека, да.
Опасного, да.
Но рука помнила сопротивление ткани, мяса, тёплую отдачу. И от этого становилось муторно.
В моём мире я резала одежду, повязки, бинты, иногда — кожу, если нужно было помочь. Здесь я ударила, чтобы выжить.
Видимо, север учил быстро.
— Ты должна лежать, — сказала Гудрун у меня за спиной.
Я даже не обернулась.
— Все должны. Но почему-то никто не лежит.
— У тебя губа как раздавленная ягода.
— Спасибо. Я как раз думала, удачно ли подобрала образ.
Она забрала у меня чашу.
— Сигурду повязку сменишь после еды. Сольвейг сама уже умеет. Хальвдан пьёт. Йорунн спит. Девчонка орёт как хорошая коза. Значит, живая.
— Очень медицинский доклад.
— Как умею.
Гудрун посмотрела на снег. На миг её лицо стало старше.
— Рано.
— Что?
— Рано лёг.
— Это плохо?
Она коротко хмыкнула.
— Снег хорош только в песнях. В жизни он закрывает траву, дорогу и ямы. Прячет падаль. Сгоняет зверя ниже. Запирает людей в доме, где у каждого свой нож и старая обида.
Я посмотрела на белеющий двор.
— Прекрасно. А я уже начала думать, что хуже не будет.
— Никогда так не думай. Боги слышат глупости лучше молитв.