— Что?
— Ничего. Пусть кипятит.
Он коротко выдохнул.
Похоже на смех.
Почти.
Снег усилился. Крупинки уже не таяли на земле сразу. У стены появилась тонкая белая кромка. Фьорд темнел. Ветер становился острее.
Эйрик шагнул чуть ближе и поправил край плаща у моего плеча.
Движение было короткое.
Практичное.
Не нежность.
Не попытка взять.
Но я всё равно замерла.
Он тоже.
На миг между нами снова встала ледяная бухта. Его рука, которая могла приказать. Моя шея, которую могли утопить. Всё, что нельзя было вычеркнуть одним разговором у стены.
Он убрал руку первым.
— Прости, — сказал он.
Я резко посмотрела на него.
Слово прозвучало странно. Неловко. Будто он вытащил его из себя клещами.
— За плащ? — спросила я.
— За то, что коснулся без спроса.
Вот это уже было не просто странно.
Это было опасно.
Потому что человек, который начинает спрашивать границы там, где привык приказывать, меняет правила. А я не знала, готова ли к этому.
— Ладно, — сказала я тихо.
Не простила. Не приблизилась.
Просто признала, что услышала.
Он кивнул.
Мы ещё немного стояли молча.
Потом снизу донёсся крик. Не тревожный — рабочий. Кто-то звал Бьёрна. В большом доме хлопнула дверь. Пёс залаял один раз и замолчал.
— Пора, — сказал Эйрик.
— Да.
Я вернула ему край плаща.
Он не взял сразу.
— Оставь до дома.
— Я дойду.
— Знаю.
И снова не приказ.
Я устало вздохнула и оставила плащ на плечах.
— Вы сегодня необычно терпеливы.
— Я считаю зерно, страх и врагов. Терпение дешевле крови.
— Очень романтично.
Он посмотрел на меня.
— Что значит это слово?
Я замерла.
— Ничего полезного для зимы.
— Тогда потом.
Он сказал это так просто, что я едва не споткнулась.
Потом.
В этом мире, где смерть ходила слишком близко, слово “потом” звучало почти как роскошь.
Мы вернулись к дому вместе.
Люди смотрели.
Конечно, смотрели.
Вара в плаще ярла — прекрасная пища для сплетен, песен Кетиля и сердечного приступа Гудрун. Но если Эйрик это понимал, то не показал. Он только шёл рядом, а я старалась не думать, как это выглядит.
У двери он забрал плащ.
— Отдохни.
— Я должна проверить Сигурда.
— Потом.
— Если он снимет повязку…
— Бьёрн прибьёт его к лавке.
— Хорошо. Это почти медицинский надзор.
Я вошла в дом.
Тепло ударило в лицо. Дым, голоса, рыба, мокрая шерсть. Всё знакомое. Слишком знакомое уже.
Гудрун посмотрела на меня, на Эйрика за моей спиной, на моё лицо и ничего не сказала.
Это было страшнее любого вопроса.
Я хотела пройти к кладовой, но у бокового прохода услышала тихие голоса.
Один — мягкий, почти ленивый.
Асгейр.
Другой — тихий, сухой.
Хравн.
Я замерла.
— Орм глуп, — сказал Асгейр. — Я говорил тебе.
— Глупость полезна, когда её легко отрезать от руки, которая держала нож.
— Осторожнее, Хравн. Моя рука мне нравится.
Пауза.
Я стояла за перегородкой, не дыша.
— Ты видел их у стены? — спросил Хравн.
— Весь дом видел.
— Ведьма уже вошла туда, куда мечом не войти.
Асгейр ответил не сразу.
Когда заговорил, улыбки в голосе не было.
— Тогда придётся открыть другую дверь.
У меня похолодели пальцы.
Снег таял на моих волосах, капли стекали по шее под ворот платья. За стеной Волчий дом шумел, ел, жил, спорил о зиме.
А я стояла в тени и понимала: первый снег закрыл не только дороги.
Он закрыл нас всех внутри одного дома.
С людьми, которые уже начали выбирать, кого принесут в жертву, если зима окажется долгой.
Глава 19. Корабль с ранеными
Крик пришёл с фьорда.
Не женский. Не детский. Не тот, от которого в доме сразу хватаются за воду, ткань и чужие руки.
Мужской.
Длинный, рваный, сорванный ветром.
Я стояла в лечебной кладовой, меняла повязку Сигурду и как раз говорила ему, что если он ещё раз попытается чесать рану грязными пальцами, я привяжу его здоровую руку к лавке.
Сигурд открыл рот, чтобы возразить.
И не успел.
Снаружи ударил рог.
Один раз.
Потом второй.
Дом замер.
Гудрун, проходившая мимо с корзиной льна, остановилась так резко, что ткань едва не посыпалась на пол.
— Что это? — спросила я.
Сигурд сел.
Лицо у него изменилось.
Не испуг. Хуже. Узнавание.
— Корабль.
С улицы донёсся новый крик.
Потом лай Сколля. Потом уже голоса — много голосов сразу.