— Дыши, давай… — прошептала я. — Ну же, маленький. Давай. Не сейчас.
Эйрик стоял над нами неподвижно.
Я чувствовала его, как чувствуют нож у горла. Но смотреть на него было нельзя. Стоит посмотреть — и страх вернётся.
Я растёрла мальчику грудь, повернула его чуть набок, чтобы он не захлебнулся, снова приподняла. Хальвдан хрипнул. Потом закашлялся — слабо, жалко, но закашлялся.
И вдохнул.
Не глубоко. С болью. С ужасным свистом.
Но вдохнул.
По дому прошёл шум, будто все разом вспомнили, что тоже умеют дышать.
— Не толпиться! — сказала я. — Отойдите от него. Воздух нужен ему, не вам.
Кто-то возмущённо ахнул.
— Отойти, — повторил Эйрик.
И люди отступили.
Я снова смочила ткань и провела по лицу Хальвдана. Он горел. Жар был такой, что кожа под пальцами казалась чужой, сухой, опасно горячей.
— Вода где?
Женщина у очага поднесла деревянную чашу.
Я понюхала. Травы. Горечь. Дым.
— Это не вода.
— Это отвар, — сказала Тора. — От жара.
— Пока не надо.
— Девка…
— Не надо, — повторила я жёстче. — Он и так еле глотает. Если его вырвет, он может захлебнуться.
Тора поджала губы. Её пальцы сжались так, что побелели костяшки.
— Ты говоришь так, будто знаешь смерть лучше меня.
Я наконец посмотрела на неё.
— Нет. Просто я видела, как дети умирают от того, что взрослые слишком уверены в себе.
Она замолчала.
На мгновение в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Не согласие. Память.
Но спорить она перестала.
Мне принесли воду. Не кипячёную, конечно. Просто холодную, мутноватую, из общего ведра. Я едва не выругалась. Потом вспомнила, где нахожусь. Здесь даже это было победой.
— На огонь поставили другую?
Молчание.
Я медленно повернулась к женщинам.
— Я сказала: воду. На огонь.
Одна из них растерянно посмотрела на Эйрика.
Тот даже не повысил голоса:
— Делай.
Женщина бросилась к очагу.
Я смочила губы Хальвдана. Потом дала каплю воды. Он не сразу, но сглотнул.
— Хорошо, — прошептала я. — Вот так. Ещё чуть-чуть.
— Он должен пить больше, — сказал Эйрик.
— Он должен не захлебнуться.
— Он слаб.
— Я вижу.
— Тогда заставь его.
Я резко подняла голову.
— Это не бой, ярл. Здесь нельзя победить приказом.
Слова повисли между нами.
В доме опять стало тихо.
Эйрик смотрел на меня так, что у нормального человека язык прилип бы к нёбу. У меня тоже прилип. Просто вслух это уже было сказано.
Он медленно выдохнул.
— Тогда как?
Вопрос прозвучал почти грубо. Но это был вопрос.
Я смягчила голос.
— Часто. По чуть-чуть. Следить, чтобы он глотал. Если начнёт синеть — переворачивать на бок. Если снова перестанет дышать — звать меня. Не кутать. Менять влажную ткань. Дым держать подальше.
— Дым всегда в доме, — буркнула женщина у очага.
— Тогда сегодня дом будет жить с открытой дверью.
— Холод…
— Холод не убивает за час. Дым может.
Хравн наконец заговорил:
— Ты слишком смело называешь причины смерти, чужая.
Я не повернулась.
— А вы слишком смело зовёте смерть волей богов.
Тора резко втянула воздух. Кто-то за моей спиной прошептал: “Безумная”.
Возможно.
Но Хальвдан снова начал дышать чаще. Я наклонилась к нему и забыла обо всём.
Время развалилось.
Остались только его дыхание, вода, ткань, жар и мои руки.
Я не знала, сколько прошло. Полчаса? Час? Больше? В этом доме не было часов. Только огонь, который проседал и снова поднимался, и дверь, из которой тянуло ледяным воздухом.
Я заставляла мальчика пить по капле. Обтирала шею, грудь, руки. Меняла мокрые тряпки. Слушала дыхание, хотя без фонендоскопа это было почти гадание. Следила за цветом губ. За тем, как часто поднимается грудь. За тем, как в какой-то момент жар перестал расти.
Не ушёл.
Но перестал забирать его так быстро.
Тора сидела рядом. Молчала. Сначала смотрела на меня как на врага, потом — как на чужой нож, который неприятно держать, но жалко выбросить, пока он режет верно.
— Подними его ещё, — сказала я.
Она сделала.
— Не так. Мягче.
— Я знаю, как держать ребёнка.
— Сейчас — не знаете.
Она метнула в меня взгляд.
— Ещё одно слово, и я сама затолкаю тебя в море.
— Потом. Сейчас держите.
И она держала.
Эйрик почти не отходил. Иногда женщины пытались подать ему скамью, чашу, плащ. Он не замечал. Стоял рядом с ложем, как камень у могилы, только пальцы на рукояти ножа выдавали, что внутри он не камень.