— Потому что другим ещё можно было помочь, — сказала я.
Он смотрел на меня долго.
Потом ударил кулаком в столб рядом с моей головой.
Дерево глухо треснуло.
Я не дрогнула.
Хотя хотела.
— Ненавижу тебя, — сказал он.
— Имеешь право.
Он отвернулся и ушёл к брату.
Только тогда я почувствовала, что ноги снова становятся ватными.
Гудрун подошла ко мне и сунула в руки чистую ткань.
— Иди умойся по-человечески. А то дети решат, что тебя ободрали.
— Я уже умылась.
— Значит, плохо.
— Спасибо за заботу.
— Не за что. Ты мне ещё нужна.
Да.
Снова это слово.
Нужна.
После полуночи раненые наконец уснули. Или перестали кричать. Иногда это почти одно и то же. Бьёрн сидел у мужчины с шеей и не отпускал повязку, хотя я уже трижды сказала, что можно ослабить. Сигрун дремала у лавки с переломом. Аста уснула прямо на полу, обняв корзину с чистыми тряпками. Тора ушла к телу Кнута, чтобы подготовить его.
Я собирала использованную ткань, когда у двери появился Свейн.
Он выглядел так, будто море выжевало его и решило выплюнуть обратно из уважения к старости. Волосы мокрые. Лицо в соли и саже. На руке повязка, которую он, конечно, сам себе намотал неправильно.
— Садитесь, — сказала я.
— Корабль стоит?
— Я не корабельщик.
— Значит, всё плохо.
— Садитесь, Свейн.
Он сел на лавку.
— Женщина, которая спорит с ярлом, похожа на лодку без вёсел, — сказал он, пока я разматывала его повязку. — Интересно, куда её вынесет.
— Сегодня вынесло в кровь по локоть.
— Море так и делает. Сначала зовёт, потом проверяет, не врёшь ли себе.
— У вас все говорят загадками после полуночи?
— Только старики. Молодые в это время стонут громче.
Рана у него была неглубокая. Порез по предплечью. Неприятный, но не страшный.
— Повезло, — сказала я.
— Нет. Я просто не лез туда, где мечи моложе меня.
Я промыла рану. Он даже не поморщился.
— Кто напал? — спросила я.
Свейн посмотрел на меня из-под седых бровей.
— Люди без флага. Но слишком ровно держали щиты для голодных разбойников.
— Значит, чьи-то люди.
— На море редко бывает ничьё. Даже мёртвые к кому-то принадлежат.
Он полез в мокрый мешок у пояса.
— Это нашли у одного из тех, кто не доплыл до берега. Я хотел отдать ярлу, но сначала подумал: у ведьмы глаза полезные.
— Лекарки.
— Море не слышит разницы.
Он положил на стол маленький свёрток.
Я развернула.
Внутри лежал обрывок ткани.
Красной.
Старой.
Плотной.
По краю — тёмное пятно, почти чёрное. И едва заметная нить, которой когда-то что-то было перевязано.
Горький запах поднялся сразу.
Слабый.
Но я узнала его раньше, чем успела испугаться.
Красная ткань из видения Лив.
Ткань, за которую её били у кургана.
Ткань, которая пахла смертью Рагнхильд.
Я подняла глаза на Свейна.
Он уже не улыбался.
— Видела такое? — спросил он.
Я сжала ткань в пальцах.
За стеной кто-то из раненых застонал. В очаге треснуло полено. Снег бился в дверь мягко, будто просился внутрь.
— Да, — сказала я. — Видела.
Свейн кивнул, будто услышал не ответ, а направление ветра.
— Тогда плохо, лекарка.
— Почему?
Он посмотрел на красный обрывок.
— Потому что море сегодня принесло не только раненых.
Он наклонился ближе и сказал тише:
— Оно принесло то, что кто-то очень давно пытался утопить.
Глава 20. Цена спасения
К утру большой дом пах смертью сильнее, чем дымом.
Это был особый запах. Не кровь сама по себе — к ней я уже почти привыкла, хотя от этой мысли хотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. Не гной, не мокрая шерсть, не кислое пиво, которым кто-то пытался отпаивать раненого, пока Гудрун не отобрала чашу.
Смерть пахла тишиной.
Там, где ночью кричали, теперь шептали. Где звали воду, держали ткань, ругались, молились и стонали, теперь лежали люди с закрытыми глазами и серыми лицами. Живые тоже лежали серыми. Просто у них ещё поднималась грудь.
Я обходила их по кругу.
Сначала мужчина с раной на шее. Жив. Повязка промокла не насквозь, значит, кровь держалась. Бьёрн сидел рядом, будто его самого прибили к лавке. Глаза красные, борода в крови, но руку он держал там, где я велела.
— Можешь отпустить на пару вдохов, — сказала я.
— А если снова польёт?
— Тогда прижмёшь.
Он медленно убрал пальцы.
Кровь не пошла.
Бьёрн выдохнул так, будто только сейчас позволил себе стать человеком.