— Живучий, — сказал он.
— Пока.
— Ты всегда портишь хорошие слова?
— Это не я. Это медицина.
Он не понял, но кивнул так, будто всё равно согласен.
Дальше — перелом. Мужчина спал, сжав зубы даже во сне. Шина держалась. Нога распухла, но не страшнее ожидаемого. Потом мальчишка с раной в боку. Дышал часто, но ровнее. Потом плечо. Голова. Порезы. Ушибы. Чужая боль, разложенная по лавкам, как тяжёлая работа на день.
Семеро живых.
Я повторяла это про себя, как заклинание.
Семеро.
И один мёртвый.
Кнут лежал у дальней стены, отделённый от остальных шерстяным покрывалом. Тора уже омыла его лицо. Кто-то положил ему на грудь маленький нож. Наверное, чтобы не идти в смерть пустым. Или чтобы живым было легче думать, что там, за краем, человек не один.
Хрольв сидел рядом.
Он не спал.
Глаза у него были сухие. Это было хуже слёз. Сухое горе всегда ищет, кого ударить.
Я подошла не сразу.
Сначала проверила всех живых ещё раз. Потом вымыла руки. Потом убрала грязные ткани. Потом сказала Асте, чтобы она легла хоть на немного, и получила в ответ такой взгляд, будто я предложила ей бросить дом в огне.
Только после этого подошла к Кнуту.
Хрольв поднял голову.
— Не трогай его.
Я остановилась.
— Не буду.
— Теперь уже поздно, да?
Голос был тихий.
Очень ровный.
— Да.
Он усмехнулся.
Лицо не изменилось, только губы дёрнулись.
— Хорошо говоришь. Честно.
— Я не знаю, что ещё сказать.
— Скажи, почему он.
Я закрыла глаза на один вдох.
Только один.
Потом открыла.
— Потому что его рана была слишком тяжёлой.
— А другие?
— У других был шанс.
— Значит, ты решила, что мой брат не стоит твоих рук.
— Нет.
— Нет?
Он поднялся.
В доме сразу стало тише.
— Ты подошла к нему. Он звал тебя. Ты сказала, что вернёшься. А потом ушла.
Слова били не хуже кулака.
Потому что были правдой.
— Я ушла, чтобы спасти тех, кого могла.
— А он?
— Я не могла спасти его.
— Ты не попробовала.
Гудрун сделала шаг к нам, но я чуть качнула головой.
Не надо.
Это мой долг. Не медицинский. Человеческий.
— Если бы я осталась с ним, — сказала я, — он умер бы всё равно. И ещё один или двое умерли бы рядом, пока я держала бы его за руку.
Хрольв смотрел на меня так, будто хотел разрезать каждое слово и найти внутри ложь.
— Ты так легко считаешь.
Вот это ударило глубже.
— Нет, — сказала я. — Нелегко.
— Но считаешь.
— Да.
В доме кто-то тихо охнул. Может, Сольвейг. Может, Аста.
Хрольв шагнул ближе.
— Тогда посчитай меня тоже. Сколько стоит брат? Сколько живых нужно, чтобы один мёртвый стал правильным?
Я молчала.
Потому что ответа на это нет.
В учебниках есть сортировка. В инструкциях есть порядок помощи. В отчётах есть “оказана медицинская помощь семи пострадавшим”. А вот такой вопрос туда никто не пишет.
Сколько стоит брат?
— Он не стал правильным, — сказала я наконец. — Он просто умер.
Хрольв вздрогнул.
Будто ожидал оправданий, спора, злости. А получил то, что и так лежало между нами под шерстью.
— Ты должна была соврать, — сказал он хрипло.
— Наверное.
— Сказала бы: боги взяли.
— Я не верю, что богам нужны мальчишки с распоротым животом.
На этот раз он ударил.
Не меня.
Столб рядом. Кулаком. Так сильно, что кожа на костяшках лопнула.
— Хрольв! — рявкнул Бьёрн.
Я схватила ткань со стола.
— Руку покажи.
Хрольв посмотрел на меня так, будто я окончательно сошла с ума.
— Что?
— Руку. Ты разбил костяшки.
— Да ты…
— Кнут умер. Ты пока нет. Поэтому руку.
В этом, наверное, было что-то чудовищное.
Или честное.
Хрольв тяжело дышал. Потом медленно протянул руку.
Я промыла ссадины. Он даже не поморщился. Смотрел поверх моей головы на тело брата.
— Ненавидь меня, если надо, — сказала я тихо. — Но не дай этой руке сгнить. Твоему брату от этого легче не станет.
Он отвёл взгляд.
— Ты ведьма.
— Сегодня мне уже всё равно, как это назвать.
— Ведьмы не плачут.
Только тогда я поняла, что по лицу текут слёзы.
Тихо. Без рыданий. Просто тело решило, что хватит держаться.
Я вытерла щёку плечом.
— Значит, плохая ведьма.
Он не ответил.
Но руку не отдёрнул.
У очага зашевелился Хравн.
Я не видела, когда он пришёл. Конечно. Такие люди появляются там, где горе уже готово, как сухая трава для огня.