Он стоял чуть в стороне, в тёмном плаще, с костяными подвесками на груди. Лицо спокойное. Даже сочувственное.
От этого хотелось облить его кипятком.
— Цена спасения всегда кровава, — сказал он.
Дом замер.
Я продолжала завязывать Хрольву повязку.
— Одного она оставила смерти, — продолжил Хравн мягко, — чтобы другие хвалили её руки. Так поступает не лекарка. Так поступает та, кто выбирает долги.
Хрольв напрягся.
Вот он. Момент.
Горе ищет врага. Хравн протягивает ему имя.
Я подняла голову.
— Ещё слово, и я попрошу Гудрун принести тебе воду.
Хравн чуть склонил голову.
— Чтобы исцелить?
— Чтобы ты наконец умылся. А то от тебя несёт чужими похоронами.
Кто-то судорожно втянул воздух.
Бьёрн кашлянул, и я почти была уверена: он скрывал смешок.
Хравн не изменился в лице.
Но глаза стали холоднее.
— Ярл позволяет многое женщине, которая не знает меры.
— Я знаю меру, — сказала я. — Семеро живых. Один мёртвый. И один годи, который пришёл не помочь, а разложить вину по удобным мискам.
— Вара, — сказал Эйрик.
Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Видимо, слышал достаточно.
Я замолчала.
Не потому что испугалась.
Потому что знала: если продолжу, Хравн выиграет. Не спором. Толпой.
Эйрик подошёл ближе.
— Хравн, если пришёл молиться над Кнутом — молись. Если пришёл говорить о ведьмах, выйди.
Хравн медленно повернулся к нему.
— Люди должны понимать, почему смерть пришла в дом.
— Смерть пришла на корабле после стычки.
— А красная ткань? — спросил Хравн.
У меня похолодели пальцы.
Свейн.
Ткань.
Кто сказал Хравну?
Я посмотрела на старого кормчего. Он сидел у стены, пока я обрабатывала его руку. Лицо у него стало каменным.
Эйрик тоже заметил.
— Какая ткань? — спросил он.
Хравн мягко улыбнулся.
— Разве лекарка не сказала тебе?
Все взгляды повернулись ко мне.
Прекрасно.
Просто прекрасно.
Я могла солгать.
Сказать: не знаю. Никакой ткани. Старый Свейн бредил, я была уставшая, ничего важного.
Но красная ткань была слишком важна.
И слишком опасна, чтобы прятать её дальше одной.
— Сказала бы, — ответила я. — Когда перестала бы держать живых от смерти.
Хравн едва заметно склонил голову.
— У тебя всегда есть причина, чтобы скрывать.
— У вас тоже. Только мои причины обычно дышат.
Эйрик протянул руку.
— Покажи.
Я пошла в кладовую.
Ноги были ватными. Внутри всё снова звенело: горький запах, красная ткань в снегу, Лив на коленях, рука с серебряным кольцом. Я достала свёрток из-под чистой ткани и вернулась.
Дом молчал.
Я развернула обрывок на столе.
Красная ткань смотрелась в дымном утреннем свете почти чёрной. По краю — старое пятно. В углу — грубый шов красной нитью, темнее самой ткани. Запах поднялся слабый, но узнаваемый.
Горечь.
У меня сразу сжало горло.
Тора подошла ближе. Один вдох — и её лицо изменилось.
Не сильно.
Но я видела.
— Ты знаешь запах, — сказала я.
Она не ответила.
Эйрик посмотрел на неё.
— Тора.
Старая знахарка сжала губы.
— Горькие травы пахнут похоже.
— Какие? — спросила я.
— Многие.
— Какие давали Рагнхильд?
Тишина стала тяжёлой.
Хравн тихо сказал:
— Мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу.
— А к отравленной чаше можно было? — спросила я.
Он впервые посмотрел на меня без улыбки.
Эйрик положил ладонь на стол.
Не ударил. Просто поставил.
И разговоры, которые начали подниматься, снова умерли.
— Откуда ткань? — спросил он.
Свейн поднялся.
— У одного из нападавших. Не у наших. Я нашёл, когда снимали с него пояс и ножи. Он держал её завязанной под рубахой, у груди.
— Как оберег? — спросил Асгейр.
Он тоже был здесь.
Конечно.
Стоял у боковой балки, бледный после бессонной ночи, но всё ещё красивый, собранный, с голосом, который умел звучать разумно.
— Или как знак, — сказал Свейн.
Асгейр чуть поднял брови.
— Знак чего? Старой тряпки?
Я посмотрела на него.
— Если тряпка старая, зачем носить её у сердца?
Он улыбнулся.
— Люди странны. Ты должна была привыкнуть.
— Я привыкла к тому, что странные вещи обычно кому-то нужны.
Эйрик взял ткань двумя пальцами.
— Ты видела её в памяти Лив?
— Да.
Теперь уже никто не засмеялся.
После Орма, кольца и кургана слово “память” стало звучать иначе. Не безопаснее. Просто серьёзнее.